— Выходит, стоять им тут без дела, — сказал я. — А у меня сарай у реки талой водой топит, и больных с пола поднять не на что. Выручи, дядька, дай саней, сколько в ворота войдет.

— Ты никак белены объелся, парень? — Обозный даже нож опустил. — Это ж казенное добро, они по описи числятся! Затащишь их в свой сарай, а с меня потом за каждые спросят.

— Так они у тебя и тут сгниют. — Я кивнул на почерневшие от сырости полозья. — До лета они только без дела простоят, а у меня государевы солдаты в ледяной воде захлебываются.

— Сгниют — так не по моей вине, а пропадут — с меня голову снимут! — отрезал обозный и сплюнул в грязь. — Неси бумагу за подписью начальства, тогда и потолкуем.

До избы Келлера я добежал мокрый по колено. У старого немца с потолочной балки тоже капало в подставленный медный таз, и он, морщась, отодвигал от брызг свои ведомости и чернильницу. Выслушав меня вполуха, он без лишних расспросов придвинул чистый лист и обмакнул перо.

— «Взято под нужды лазарета до окончания весенней распутицы…» — проговорил он вслух, выводя строчку и присыпая ее песком. — Отдай вагенмейстеру, Вассили. Скажи, что весь спрос на мне.

Обозный долго и подозрительно вертел немецкую расписку вверх и вниз — судя по всему, в скорописи он разбирался не лучше моего, — однако размашистую печать и подпись лекаря признал и нехотя махнул рукой:

— Бери с краю, только чур уговор: сам считай и сам со своими калеками их на горбу тащи. Лошадей под ваш заразный барак я не дам!

— А у меня своя лошадь найдется! — раздался сзади знакомый веселый голос: на шум подошел мой приятель-возница, ведя за повод запряженного мерина. — Цепляй ремни, Васька, подсоблю, а то вы эти сани руками до осени таскать будете!

В узкие ворота сарая широкие сани не проходили — мешала покосившаяся левая створка. По моей команде Евсей с Захаром поддели ее ломом, сбили с ржавых петель и уложили прямо в грязь у входа вместо широкого мостка — хоть какая-то польза.

Возница завел мерина внутрь барака и волоком по мокрой глине втащил пятеро широких саней, поставив их вдоль стен вместо нар.

На сухие санные настилы мы первым делом подняли самых тяжелых тифозных. Но перетаскивать бредящих людей на руках по скользкому глиняному полу было мучением, санитары оступались и едва не роняли больных в воду.

Тогда я велел вырубить из тонких санных оглоблей две пары ровных жердей, намертво сшил между ними вдвое сложенную плотную рогожу, а в головной части соседних саней и на вбитых в стены козлах сделал упоры.

Получились простейшие унифицированные носилки: теперь Фрол с Захаром укладывали тяжелого на рогожу один раз, переносили над водой и ставили концами жердей прямо на борта саней или на деревянные козлы, не перекладывая человека с места на место!

Двоих самых буйных горячечных, которые в беспамятстве метались и норовили скатиться с настила в ледяную жижу, я устроил еще надежнее: перекинул запасные кожаные вожжи возницы через толстые потолочные балки и подвесил носилки с подвернутыми краями на манер люлек-гамаков в метре над полом.

Евсей, поглядев на покачивающиеся под балками подвесы, только головой покачал:

— Ну ты, Василий, и голова… Взрослых мужиков в люльки уложил, чисто младенцев!

— Зато с досок в воду не свалятся и спина в сухости, — ответил я, на пробу повиснув всем весом на ремнях крепления. — Для поносных такой гамак не годится — из него к ведру быстро не выскочишь, а для беспамятных в горячке — лучше не придумаешь.

Вдоль всего прохода между санями мы бросили на дно толстые поленья, поверх настелили жердей, соорудив сухие мостки. Однако радость была преждевременной: пока мы возились внутри, мутная вода у порога поднялась еще на пару сантиметров и продолжала прибывать.

Если до вечера не перехватить воду снаружи и не сбросить ее под уклон в Свислочь, к ночи всплывут и наши мостки, и сани.

Выйдя на крыльцо, я позвал всех, кто держался на ногах: четверых своих служителей, возницу и десяток выздоравливающих во главе с рыжим солдатом в моем бывшем тулупе. На всех у нас нашлось три железные лопаты и тяжелый лом.

— Слушайте меня, братцы! — громко сказал я, перекрывая шум дождя. — Не пробьем сейчас обводную канаву до реки — к полуночи всех зальет по самые нары. Кто ложку держать может — за мной!

Захар потыкал носком сапога в раскисшую глину и угрюмо сплюнул:

— Да чего ее ковырять-то, Василий? Сверху жижа на палец, а глубже — камень, мерзлота зимняя еще не отошла. Только пупки надорвем да лом погнем. Сама вода сойдет, как весна силу возьмет.

— Сойдет, Захар, — кивнул я. — Недели через две. Только выносить из сарая к тому дню мы будем одних покойников.

Уговаривать его я не стал — молча перехватил тяжелый железный лом и пошел к верхнему углу сарая, куда с огородов сбегались мутные ручьи. С силой всадил острие в землю. Под тонким слоем жидкой грязи лом со звоном ударил в промерзший грунт, в лицо брызнула ледяная крошка.

Первые пять минут я бил мерзлоту в одиночку, вгоняя лом в одну и ту же трещину. Потом рядом без единого слова воткнулась лопата — это Фрол с перевязанной конским волосом бровью принялся откидывать раздробленные комья земли.

Следом подошел кряхтящий Захар, поплевал на ладони и сменил меня у лома. За ним подтянулись и остальные.

Дальше работа пошла конвейером: один бьет корку ломом, двое выкидывают грунт, остальные сменяют по кругу. Траншею повели наискось по склону, но у крайнего плетня Захар вдруг нацелил русло прямиком к нашей выгребной яме.

— Стой! На отхожую яму не веди! — крикнул я, перехватывая его за плечо. — Размоет нечистоты и понесет всю заразу прямиком в реку! Бери правее в обход и выводи сток ниже лагеря по течению!

— Так это ж лишних двадцать саженей мерзлоту грызть, Василий!

— Лучше лишних двадцать саженей пробить, чем потом всем лагерем животами маяться. Копай в обход!

К сумеркам я уже не чувствовал ни сорванных в кровь ладоней, ни гудящей поясницы. Люди падали от усталости прямо в мокрую глину, передавая лопаты сменщикам.

Даже бледный после вчерашнего похмелья Прохор молча таскал трясущимися руками жерди для укрепления стенок канавы и за весь день ни разу не назвал меня «голубчиком».

Когда совсем стемнело, мы пробили последнюю перемычку у речного обрыва. Черная вода в траншее на секунду замерла, а затем с булькающим ревом рванула под уклон в Свислочь, увлекая за собой комья льда и гнилую солому.

Гришка дико заорал «Ура!» и пустился вприсядку прямо по грязи; измотанные, мокрые до нитки мужики вокруг меня смеялись и хлопали друг друга по плечам.

К ночи вода из сарая ушла полностью, оставив на земле лишь подсыхающий от печного жара ил. Привалившись спиной к косяку и отхлебывая из кружки крутой кипяток, я смотрел на своих людей у печи: на Фрола, Захара, Гришку, Евсея, Тимоху.

Сегодня они совершили маленькое чудо, спасая чужие жизни. И при этом кто-то из стоящих здесь той ночью впустил в сарай чужака или сам снял с полки проклятый штоф Фогеля.

Наутро Гришка попытался окликнуть меня от дальней стены, но вместо голоса из его горла вырвался лишь сиплый лающий свист. Парень растерянно схватился за шею и развел руками.

После вчерашнего ледяного купания и работы под дождем закашляли почти все: и лежачие, и санитары.

Бороться с переохлаждением я начал дедовскими физиотерапевтическими методами: над раскаленной печью в два ряда натянули жерди для непрерывной просушки портянок и рубах, а из бани Аксиньи, которая привычно поворчала для порядка, но не отказала, натаскали гладких камней из каменки: их калили в углях, заворачивали в тряпки и укладывали в ноги самым слабым.

Для тех, кого душил сухой лающий кашель, я устроил у печи ингаляторий: высыпал в котел самую последнюю горсть сушеной ромашки пополам с рубленой сосновой хвоей и по очереди сажал кашляющих дышать горячим паром под плотным колпаком из рогожи.

— Дыши глубже, ртом бери, чтобы пар до самой груди доставал, — командовал я первому гренадеру.