Лишь перед рассветом пульс у солдата стал немного реже, а просветления — дольше. Буйный бред отступил, хотя сам он оставался вялым и заторможенным, а на мой голос медленно повернул голову, с трудом пытаясь сфокусировать затуманенный взгляд. Зрачки у него все еще оставались огромными, и оттого солдат болезненно щурился.

— Где… где я? — непослушным языком выговорил он.

— Спокойно, дружище. — Я придержал его за плечо. — У себя ты, у своих, у лекарей.

— Воды… — прошептал солдат.

— Да-да, сейчас дадим. Только смотри, как бы все обратно не пошло.

Убедившись, что он понимает меня и уверенно глотает, я помог ему приподняться и поднес кружку. Он сам сделал несколько маленьких глотков, не закашлявшись. Только потом он тяжело откинул голову и уставился в потолок.

— Как ты? Помнишь, что вчера было? Как ты вообще у нас очутился?

— Не помню… ходил куда-то… — Солдат наморщил лоб, путаясь в словах.

— А куда? Может, ел что-то вчера?

Он долго собирался с мыслями, морщась от света, потом неловко потрогал щеку и заговорил обрывками:

— Помню, зуб у меня болел… спасу никакого не было. И в брюхе вроде крутило который день… А тут услышал, на рынке мужик снадобье продает… от всяких болезней.

— И что ты сделал? — поторопил я его, видя, что веки у него снова слипаются.

— Пошел… А тот говорит, пожевать надо как следует, и все пройдет… Я пожевал, и вроде даже онемело все, отпустило. Подумал, и вправду действует… А потом свет поплыл, и все разболелось обратно…

— Что за мужик-то, помнишь? Знахарь какой?

— Да кто ж его разберет… — слабо поморщился солдат. — У него там куча всяких травок была, мешочки всякие, связки… Я и решил, что мужик знающий, раз у него столько всего. — Он облизнул сухие губы. — При мне еще один солдат брал… ну и я решил попробовать.

— А где этот самый знахарь-то стоит, вспомнишь хотя бы?

— На Низком… — Голос у него уже совсем угасал. — На Низком рынке… у самого моста стоял…

Он закрыл глаза и почти сразу же провалился в тяжелый сон. Я меж тем промыл семена белены, завернул их в тряпку и убрал в сумку.

По всей видимости, выходило, что прямо недалеко от нас злодействует какой-то шарлатан, который травит обычных нормальных солдат. И это в предместьях, в которых расположена целая дивизия. Я даже не знаю, невероятная это смелость или невероятная тупость. Это ж надо только додуматься до такого.

Впрочем, оставлять просто так эту ситуацию явно не следовало. Ведь где был один такой неудавшийся пациент, там могут появиться и остальные. Одному я еще успел помочь, но кто знает, повезет ли так и остальным.

Прохор между тем спрятал дрожащие руки под мышки и побрел к печи отдыхать. Как раз начиналась новая смена, и я попросил одного из служителей проследить за состоянием больного. Сам же пошел подышать воздухом. Ночка определенно выдалась непростая. И то ли еще будет.

Это же утро должно было стать знаменательным, потому что наш гнилой сарай покидали первые пациенты. Казалось бы, настоящее чудо, надо было радоваться, да только эту радость омрачало отношение пришедшего принимать пополнение капрала.

— Это они, что ли, здоровые? — Капрал ткнул пальцем в троих солдат, стоявших у двери. — Да они ж у тебя все зеленые. Я их только отведу, а они с ног свалятся.

Он с явным сомнением разглядывал троицу. На порог он так и не ступил и держал бумагу Келлера на вытянутой руке. Я кивнул первому из троих и задрал ему рубаху, показывая бока без единого пятнышка.

— А ты попробуй тоже после такого поноса на жидкой каше пожить недельку. Вот тогда посмотрим, какое у тебя выражение лица будет. Живот у всех троих давно успокоился, и, как видишь, каждый сам вполне себе стоит на ногах. Покормишь их немного, дашь день-другой отлежаться, и сразу будут как огурчики.

— А заразу они мне в роту не притащат какую? — Капрал на всякий случай отступил от двери еще на шаг. — У меня ж там и так половина кашляет. Если ты мне больных вернешь, так у меня ж вся рота тогда к вам вернется.

— Были б больные, я б тебе их обратно не отправлял. Видишь, я их тебе даже лучше, чем они были, возвращаю. Вошь с них сбрита, рубахи чистые и прожарены. А если не веришь, спроси у них самих, сколько раз я их гонял.

— Господин капрал, еще как гонял! Каждый день чуть ли не палками гнал теплой водой обтираться, — подтвердил второй солдат.

Капрал, услышав это, громко рассмеялся, после чего покосился на отхожее место за нашим плетнем и на аккуратно расставленные ведра у стенки. По всей видимости, он до последнего не мог поверить, что из нашего сарая кто-то выйдет живым. Это ж какая, однако, была репутация до моего здесь появления?

— Ладно, смотри у меня, лекарь. Заберу я парней. Только в бумаге у меня написано, что их четверо. А где четвертый-то?

Четвертым значился тот самый рыжий солдат, которому я на днях отдал свой собственный тулуп. Он стоял у дверного косяка, переминаясь с ноги на ногу, и как только капрал обратил на него внимание, неловко шагнул вперед и сдернул шапку.

— Господин капрал, дозвольте слово молвить!

— Чего тебе еще? — Капрал недовольно нахмурился. — Собирайся давай, некогда мне тут с вами прохлаждаться!

— Не дойду я до полка, господин капрал, — рыжий повинился взглядом в пол и для верности глухо, надсадно кашлянул в кулак. — Ноги у меня после горячки все еще подкашиваются, да и ночью на канаве простыл, грудь заложило. Дозвольте еще при сарае остаться, воду носить да печь топить, пока в силу не войду. Да и тулуп на мне чужой, лекарский, а свой я по дурости спалил — не могу я уйти, покуда долг за одежу не отработал!

Капрал от такой речи побагровел и грозно шагнул к солдату:

— Ты чего это удумал, шельма⁈ От ротной службы за печкой прятаться⁈ Да я тебя сейчас на аркане до землянок поволоку, там мигом ноги окрепнут!

Видя, что командир вот-вот пустит в ход кулаки, я спокойно шагнул вперед, заслоняя рыжего плечом, и заговорил тоном человека, который не просит, а предупреждает о последствиях:

— Погоди шуметь, капрал. Список этот Иван Федорович еще вчера утром составлял, до того как нас талой водой затопило. Рыжий вчера со всеми по колено в ледяной жиже канаву бил, а к ночи у него снова жар пошел и кашель открылся. Недолечен он.

— А мне-то какая печаль? — буркнул капрал, но занесенный кулак все же опустил. — В бумаге четверо значатся — ротный с меня четверых и спросит! Куда я одного дену?

— А вот как раз ротный с тебя три шкуры и спустит, когда этот четвертый к утру в вашей сырой землянке снова в горячке свалится да половину капральства перезаражает, — веско ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Ты сам минуту назад боялся хворь в роту притащить. Вот я тебе троих крепких, здоровых бойцов отдаю — веди их в строй с чистой совестью. А четвертого я своей властью оставляю при лазарете на долечивание и легкие работы.

— Ишь ты, складно стелешь… — Капрал задумчиво пожевал ус, переводя взгляд с моей уверенной физиономии на ссутулившегося рыжего. — Да ведь без бумаги мне ротному и показаться нельзя, на словах никто не поверит.

— А на словах и не надо. Давай сюда лист Келлера, к полудню Иван Федорович распишет всё и заверит это своей печатью, мы тебе бумагу отправим. С тебя перед начальством взятки гладки, а мне лишние руки на канаве позарез нужны, пока землю не просушит. Идет?

Капрал еще секунду колебался, прикидывая выгоду, затем крякнул и протянул мне бумагу:

— Ну, лекарь, хитер ты, погляжу… Минуту назад я и одного живого отсюда забрать не чаял, а теперь троих здоровых веду, да еще и кругом тебе обязан остался! Ладно, оставляй рыжего при сарае. Только смотри, чтоб печать немца к вечеру у нашего писаря была!

— За этим дело не станет, — кивнул я.

Рыжий шумно выдохнул, благодарно глянул на меня и тут же шмыгнул обратно в полумрак сарая, подальше от глаз капрала.

Мы уже было двинулись к воротам, когда к нам приблизился человек в суконном кафтане. Он шел по мосткам очень аккуратно, приподнимая полы, и на шее у него болталась чернильница на шнурке.