— Так у местных всякая причина есть так относиться. Согласись, ты бы радовался, если б к тебе домой пришла целая толпа и спать мешала?

— Ну, будь моя воля, я б эту толпу прогнал. Взял бы метелку какую и всех бы по шее взгрел.

— Так бы и взгрел? — хмыкнул я.

— Зуб даю, выгнал бы всех взашей.

Мы обменялись шутками, посмеялись, и разговор как-то снова затих. И тут Кузьма посмотрел на меня уже более серьезным взглядом.

— Слушай, Васька, скажи, а ты мне друг?

Я опешил от внезапной смены темы.

— Пожалуй, да. Через столько уже прошли, через огонь и воду, — ответил я и мысленно добавил про себя, что медных труб, конечно, в этом списке не было, зато хватало кучи других, менее лицеприятных субстанций. — А чего это ты вдруг?

— Да так, просто задумался. А к тому, что ты бы не стал мне врать?

— А чего ты так интересуешься? — Я отставил миску.

— Да вот… — Кузьма поскреб бороду. — Я краем глаза видел, как ты с капралом этим уверенно так общался. Мне бы ни за что смелости не хватило к нему так дерзко обращаться. А тебе будто все равно, как с гуся вода. Ну, как я и говорю, как самый настоящий барин.

Я усмехнулся, хотя сердце нет-нет да пропустило удар.

— Ты будто много господ да бар вживую видел.

Кузьма сразу помрачнел.

— Барина-то я в самом деле видел, да только мне одного его уже на всю жизнь хватило. Ты думаешь, я по своей воле в цирюльники пошел?

— А что, разве нет? — удивился я.

— Да куда там. Жизнь в селе, конечно, тоже не сахар, но она простая и понятная. Не то что у цирюльников, постоянно в разъездах, постоянно в крови и грязи, и все с места на место. Много ли кто захочет так жить?

— Ну, слушай, ты тоже важным делом занимаешься, жизни спасаешь.

— Так-то оно, может, и так, — задумчиво произнес Кузьма. — Да только мне мой уголок был роднее.

— А ты вообще откуда, Кузьма? — заинтересованно спросил я.

— Из Покровского я, села под Тверью. У нас и церковь, и торг бывал, отец кожи выделывал для своих да на продажу. А за селом луг такой хороший был, и коровы были. Я их с братьями и сестрами каждый день выходил пасти. Спокойно так было. В лесу, конечно, напротив, опасностей хватало. Те же волки или, того и гляди, медведи. Но если не дурить и ночью никуда не соваться, то, считай, никогда с ними и не встретишься. Зато летом только в лес войдешь, так сразу кусты малины, черной смородины. Глаз не нарадуется. Со второй корзины уже тошнить начинает, так можно объесться. — Кузьма зажмурился от удовольствия.

— И чего ты в лекари тогда вообще подался? — спросил я, когда он открыл глаза.

— Так я к тому и веду. — Улыбка с его лица сразу сошла. — Барин у нас был недобрый, редкостный гад. Постоянно ходил с важным видом и норовил свой нос сунуть в каждый двор. У него все должны были жить только по его правилам. Больше трех коров не иметь, кустов с малиной не сажать, избы держать по одному ранжиру. Представляешь? У него даже приказчик особый ходил с мерной саженью — дворы да заборы вымерял, ровно ли стоят. Если ты чуть оплошаешь, так он тебе сразу либо розог выпишет, либо батогами накажет. У меня так и чесались кулаки, только бы ему вмазать.

— Так и что, вмазал? — Я невольно покосился на его кулаки.

— Да какое там? — Кузьма махнул рукой. — Если б я на барина руку поднял, так всей семье досталось бы. Вот и приходилось терпеть. И только когда у нас людей в солдаты брать стали, мне и хватило дури самому вызваться. Барин отпустил, ему главное было нужное число людей выставить. А уж при войске к цирюльнику в помощники попал. Ножи точить умел, руками работать тоже, грязной работы не боялся. Сперва воду таскал да тряпки стирал, потом брить научили, перевязкам. Так вот и стал ходить со своими.

Как-то сама собой эта тема и замялась. Мы уже начали собираться, когда Кузьма вдруг понизил голос.

— Только ты это, Васька, еще за Прохором пригляди. — На мой невысказанный вопрос он дополнил: — Я ночью тут к вам за холстом заходил, пока ты у немца сидел. Так вот гляжу, а за Прохором денщик Фогеля приходил. Постояли они, поговорили, и денщик его с собой увел.

— И куда же он его повел? — нахмурился я.

— А я почем знаю? — Кузьма пожал плечами. — У меня дела были. Видел только, как Прохор уже затемно вернулся. Я вот сегодня снова заходил и спрашивал, чего, мол, денщику от тебя надо было. А он мне: «Да про котлы да про дрова голландец спрашивал».

— Это с каких это пор Фогелю вдруг стало дело до таких мелочей?

Кузьма закивал.

— Вот и я о том же. Больно это как-то странно. Так что ты присмотри за Прохором в случае чего, а то вдруг он на проблемы нарваться хочет, либо опять какую-то выпивку достать. Нам-то что, ладно, да только мне за Ивана Федоровича боязно.

— Спасибо, Кузьма, если что, я присмотрю. Спасибо, что предупредил. Только ты никому не говори.

— Да кому я еще скажу? — Кузьма даже обиделся. — Я могила. Друзья же мы, сам сказал.

Что-то сдаётся мне: передал Прохор нечто важное.

Глава 21

— Опять у тебя буква падает, Вассили. Ты смотри, она у тебя шатается, как герр Лобанов после штофа. Держи перо легче, это все же не ланцет.

Немец устало сидел напротив меня за столом и на мои каракули почти не глядел. Сняв сапоги, он хмуро смотрел в очередной отчет, еще не отойдя от своего похода в Верхний город. Вернулся он совсем недавно, и уже по его лицу было ясно, что его поход закончился совсем не так, как он рассчитывал.

Что же я делал у него в избе, куда его поселили? Учился грамоте, как мне Келлер обещал еще по пути в Минск. Читать документы я более-менее мог и общий их смысл понимал, да только одно дело выцеплять общий смысл и совершенно другое конкретику, потому что письменность за последующие триста лет существенно изменится. И хотя здешние обитатели уже научились вставлять пробелы в письмо, всякие яти, веди, азы и подобные буквы доставляли мне конкретную головную боль.

Но еще больше нервотрепки доставляло мне местное письмо, а конкретно гусиное перо. Как же я скучал по нормальной шариковой ручке! В будущем единственной и самой большой проблемой было разобрать почерк коллеги-врача. А тут, во-первых, писать толком не умеешь, так еще и кляксы оставляешь по ходу письма, и написанный текст превращается в какую-то малоразличимую кашу. В общем, я страдал, меня пытали.

Келлер, собственно, предложил мне методику. Поначалу он думал учить меня грамоте с самого начала, но как только понял, что какими-то азами я уже обладаю, а вопрос только в понимании текста и в наработке, он поставил меня переписывать. Сначала это были лекарские справочники с травами, которые он носил при себе. А порой он заставлял переписывать и поручения: сколько прибыло на его участок, сколько убыло, кто с какими болезнями, кого в какую роту отправить.

То есть мы помогали друг другу. Я обучался местному письму, а Келлер частично разгружал свой распорядок. Ну а параллельно мы могли иногда пообщаться на отвлеченные темы и не только.

Я снова обмакнул перо, трижды проклиная здешнюю скоропись, в которой буквы сливались воедино, а хвосты от одних заезжали на соседнюю строку. Прочитав строку о прибытии новых раненых, я принялся тщательно выводить первое слово, как вдруг рука резко пошла сама по себе. Я еще только вспоминал, как пишется слово «взято», а пальцы уже закончили букву длинным росчерком. Вышел тонкий, легкий завиток с петлей, какого я в жизни никогда не делал.

Я уставился на него, и мне даже как-то стало не по себе. Этому телу явно ставили руку не один год. А что интересно, рекрутов-то такому писать не учат. Да и сомневаюсь я, что простому драгуну часто выпадает случай поработать с чернилами.

Келлер тоже заметил мое промедление и перестал скрипеть пером. Он взял мой лист за уголок, поднес к свече и медленно вскинул густые брови. Несколько секунд он разглядывал мой завиток, после чего положил лист на место, ровно туда, откуда взял.

— Дальше пиши, Вассили, не отвлекайся, — только и сказал немец и снова вернулся к своим бумагам. — Ты, главное, слова копируй, а красоту будешь уже потом наводить.