Марта застыла с открытым ртом. Я снова постучал пальцем по груди Яся справа — теперь гул стоял до самого низа ребер, а дыхания под ухом не было вовсе.

Случилось худшее: от резкого движения и кашля надрыв на легком разошелся шире, и кусок ткани стал работать как клапан в насосе. С каждым вдохом воздух врывался из легкого в грудную клетку, а обратно выйти уже не мог — копился внутри, сплющивал легкое и со страшной силой давил на сердце. По-нашему это называется закрытым напряженным пневмотораксом. Когда воздух так накачивает грудь изнутри, счет идет на минуты.

Спасти пацана сейчас могло только одно: немедленно проколоть грудную стенку и выпустить лишний воздух наружу. Для этого лучше всего подошла бы толстая полая игла, но у меня в сумке лежал один лишь старый ланцет.

— Марта! Есть в доме тонкая трубка, пустая внутри? Любая сгодится, только живо!

— Да откуда ж… Постой, клистир есть, от покойного мужа остался! Он у меня аптекарским подмастерьем служил.

Клистиром здесь ставили клизмы — это была гладкая костяная трубочка с сушеным бычьим пузырем на конце. Лучшего в этой избе и желать было нельзя.

— Неси сюда бегом! Трубку окати кипятком из печи, а бычий пузырь сунь в теплую воду, чтобы размок и стал мягким!

Пока она металась к печному горшку, я выхватил ланцет. Кипятить его четверть часа времени не было — Ясь на лавке уже закатывал глаза. Я прокалил кончик лезвия над углями и щедро плеснул на него вином из своей фляги.

Марта прибежала с ошпаренной костяной трубкой и мокрым пузырем в горшке, но, увидев в моей руке нож, снова побелела и преградила путь:

— Ты что удумал⁈ Ножом в живую грудь⁈ Он и так еле дышит, ты ж его зарежешь!

Вместо споров я перехватил ее ладонь и прижал ее пальцы к вздувшейся шее сына.

— Пощупай здесь. Чуешь, как под кожей хрустит? Это воздух из порванного легкого под кожу пошел. А внутри груди его еще больше, он сейчас парню сердце остановит. Выпущу воздух — будет жить твой Ясь. Не выпущу — сама видишь.

Марта пошевелила пальцами, ощущая этот жуткий хруст, и лицо у нее стало совсем серым. Она молча убрала руку, положила трубку на край лавки и отступила на шаг.

— Делай, коли взялся.

На правой стороне груди, ровно под серединой ключицы, я нащупал пальцами второе ребро. Колоть нужно ниже него, строго по верхнему краю третьего ребра: под нижним краем каждого ребра проходят сосуды, и задеть их лезвием никак нельзя. Я плеснул вином себе на пальцы, на костяную трубку и на кожу мальчишки.

— Ясь, смотри на меня, — скомандовал я. — Сейчас кольну, и сразу станет легче. Только не дергайся.

Взгляд у него уже плыл. Я зажал лезвие ланцета пальцами так, чтобы торчал только кончик, и нажал над третьим ребром. Туповатая сталь сперва лишь промяла кожу, пришлось надавить сильнее. Кожа с мышцей наконец поддались, кончик с легким толчком провалился внутрь — и из прокола с громким, долгим свистом вырвалась струя воздуха.

Свистело несколько секунд. Марта зажала себе рот обеими ладонями. А Ясь на лавке вдруг вздрогнул и сделал глубокий, жадный вдох, за ним второй. Прямо на глазах синева начала сходить с его губ, а раздутые вены на шее опали.

— Дышит… Матерь Божья, дышит! — прошептала Марта.

Но радоваться было рано. Если просто вытащить ланцет, ранка тут же слипнется, и воздух внутри наберется снова. А если вставить пустую трубку — при каждом вдохе воздух с улицы пойдет через нее обратно в грудь, и легкое так и не расправится. Нужен был клапан, который выпускает воздух наружу, но не пускает его назад.

Я вынул ланцет, чуть расширил прокол и плотно, до самого резного бортика на основании, ввел между ребрами промытую вином костяную трубку. Ясь болезненно зашипел сквозь зубы — отличный знак, значит, силы на дыхание появились.

Марта подала мне размокший бычий пузырь. Сворачивать из плоского лоскута трубочку было бесполезно — без продольного шва она бы травила воздух сбоку. Поэтому я отрезал глухой уголок пузыря мешочком, натянул его на торчащий конец костяной трубки, крепко перехватил суровой ниткой у бортика, а на самой верхушке пузыря сделал ланцетом короткий боковой надрез. Вышло простое и безотказное подобие клапана Геймлиха, какие ставят раненым в грудь.

Устройство заработало сразу: когда Ясь выдыхал, лишний воздух из груди раздувал мягкий мешочек и со свистом выходил в боковую щель. А стоило парню начать вдох, как мокрая пленка от обратной тяги тут же спадалась, намертво прилипая к срезу трубки и запирая вход воздуху с улицы.

Чтобы гладкая кость не выскочила при кашле и не провалилась глубже, я захлестнул вокруг ее бортика длинную нить, а концы прижал к коже на плече и боку узкими полосками чистого холста, не стягивая саму грудь. Только тогда я разогнул гудящую спину.

Мокрая от пота рубаха прилипла к лопаткам. Еще несколько минут я стоял рядом, считая вдохи Яся: дышал он все ровнее и наконец посмотрел на меня осмысленным взглядом.

— Это что ж, он теперь так с этой трубкой в груди и останется? — тихо спросила Марта.

— На три-четыре дня, пока ранка на легком внутри сама не затянется, потом я трубку выну. — Я осторожно приподнял Яся за плечи. — Пластом на спине ему лежать нельзя: уложи его полусидя, повыше, с легким наклоном на больной правый бок, чтобы здоровому легкому слева ничего дышать не мешало. Подложи ему под спину тулуп свернутый. Пусть лежит и не встает — ни воды носить, ни дров. Саму трубку руками не трогайте, а вот пленку пузыря каждый час смачивай чистой кипяченой водой, чтобы не высохла и продолжала слипаться на вдохе. Через три дня я приду проверить.

Марта торопливо подсунула сыну под спину свернутый тулуп и наклонилась, разглядывая, как мокрый хвостик пузыря шевелится при каждом выдохе.

— А ну как опять синеть начнет?

— Если пузырь вдруг засохнет или слипнется так, что воздух выходить перестанет — осторожно оттяни прилипший пузырь пальцами от края трубки, дай воздуху сойти, и сразу шли соседа за мной. Лазарет за Низким рынком, гнилой сарай у реки, там меня всякий знает.

— И ты его вот так одного оставишь?

— Сидеть при нем я не могу. У меня в сарае восемь десятков таких лежат.

Марта кивнула, не сводя глаз со спокойно дышащего сына.

— Муж мой двадцать лет при аптеке прослужил, а про такое и слыхом не слыхивал. Кто ж тебя этому выучил?

— Кто учил, того здесь уже нет, — коротко ответил я, убирая ланцет в футляр.

Она помолчала, не став допытываться, вытерла руки о передник и посмотрела на меня уже совсем иначе:

— Спасибо тебе. Выходит, не так уж ты и плох, служивый.

Я вымыл руки в ведре у входа, и только тут заметил, что пальцы у меня мелко дрожат. Марта поставила передо мной на стол кружку горячего мятного отвара, а сама села напротив — так, чтобы сквозь проем перегородки видеть сына.

— Теперь давай про травы, — начал я, сделав глоток. — Мой лекарь, немец Келлер, дал денег на честную закупку. У меня в сарае парень девятые сутки в горячке горит. Остальные после паводка кто кашлем давится, кто животом мается.

— За честные деньги отчего не дать, — Марта подняла палец. — Только уговор строгий: даю тебе и твоему немцу. Чтобы больше в лагере про мой дом никто не знал. Приведешь сюда солдат или других лекарей, ничего не получите.

— Договорились. Через три дня приду проверить Яся, заодно и еще возьму, если немец денег даст. Сейчас мне нужны таволга, липа, малина и кора ивы.

— Таволга, липа и малина есть. А вот кору с ивы дерут по весне, когда сок пойдет, прошлогодняя у меня вся вышла. Возьми лучше дубовую кору, раз у тебя полсарая животом мучается, она нутро хорошо крепит.

Совет был дельный — дубовая кора при поносе нам очень пригодится.

Марта сняла с жерди под потолком пучок сушеной таволги и положила передо мной. Я растер в пальцах сухой желтоватый цветок и понюхал: пахло густо, медом и аптечной горечью — ничего общего с тем прелым сеном, что лежало на рынке. В таволге содержатся природные салицилаты, почти тот же аспирин, так что жар она сбивает исправно.