— Нюхай, нюхай, — заметила Марта. — Только в котле ее не кипяти, вся сила с паром уйдет. Заливай горячей водой и держи под крышкой.

— Это я знаю. А мох сушеный, болотный, у тебя найдется? На гнойные раны и под лежачих класть — он ведь впитывает намного лучше холста и гнить не дает.

— То каждая деревенская баба знает, — хмыкнула она и сняла с углового крюка большой легкий мешок со сфагнумом.

Запасов, которые она отвесила на первые три дня, хватило на два мешка. Я отсчитал на стол серебряные монеты из кошеля Келлера. Марта пересчитала их дважды, спрятала, а потом достала с полки чернильницу, перо и лист плотной серой бумаги. Я удивленно приподнял брови.

— Немец твой небось захочет знать, за что деньги плачены, — буркнула она, не поднимая головы. — Да и мне не нужно, чтобы завтра сказали, будто я у солдат серебро отняла.

Писала она быстро и ровно — почерк у нее был куда чище моих вчерашних упражнений. Внизу листа она поставила оттиск маленькой медной печаткой с изображением аптекарской ступки.

— Печать от аптеки, где муж служил, — коротко пояснила она, заметив мой взгляд. — Старый хозяин помер, лавку закрыли, а печать у мужа осталась.

Для отчета Келлера такая бумага с печатью была очень кстати, хотя лишний раз светить ею перед людьми Фогеля не стоило, чтобы не навести их на след Марты. Я спрятал лист за пазуху и вспомнил еще об одной вещи:

— И воску бы мне кусок, сколько не жалко.

— На свечи, что ли?

— Холст пропитать. Если проварить ткань с маслом и воском, она перестанет промокать — такую подстилку под ранеными можно просто мыть водой.

Марта посмотрела на меня долгим взглядом, словно сомневаясь, все ли у меня в порядке с головой, но промолчала — принесла из кладовки и положила сверху на мешок увесистый желтый кусок воска.

Старший из двух солдат ждал меня у моста с фузеей на плече. Увидев мешки и свежую царапину у меня под подбородком, он крякнул и молча забрал мешок потяжелее.

— Торгаша мы в ваш лазарет сдали, Никитка его там караулит, а я тебя встречать вернулся, — сказал он по дороге. — Уж думал, не случилось ли чего, хотел на ту сторону за тобой идти — с меня ведь капрал за тебя спросит.

— Все обошлось, дядька. Только про ту избу молчи и Никитке накажи, иначе нам больше ни травинки не продадут.

Солдат кивнул и перехватил мешок поудобнее. Рынок мы обошли стороной вдоль стен. Всю дорогу я думал о костяной трубке в груди Яся: хоть я и окатил ее кипятком да промыл вином, в обычной избе риск занести заразу оставался немалым. Сделать с этим я пока ничего не мог — оставалось надеяться, что три дня парень продержится без воспаления.

Расписку Марты и остаток серебра я сразу отнес Келлеру. Мешок с лотка рыночного торговца уже лежал у него под столом.

Немец взял бумагу, осмотрел печать со ступкой, а потом поднял взгляд на мою шею, где темнела засохшая царапина от ножа.

— Вижу, Вассили, переговоры у тебя вышли непростые? Или это награда за усердие?

— Знакомство у нас задалось не сразу, Иван Федорович, — криво усмехнулся я. — Вчера у этой вдовы солдаты двор разнесли, вот она меня с ножом на пороге и встретила. Но в итоге договорились. Сказала, что продавать будет только для вас, и просила никому в лагере про нее не говорить.

— Гут. Торговца я завтра сдам приказному дьяку вместе с его беленой, а про вдову в рапорте не будет ни слова — дьяку нужен тот, кто травил солдат на рынке. — Келлер убрал расписку в сундук и придвинул ко мне вчерашний лист с упражнениями. — Садись и переписывай дальше, Вассили.

Вечером первую кружку настоя таволги получил Осип. Захар сидел на корточках у саней, придерживая горячую голову больного, и с большим сомнением косился на пар над кружкой.

— Ох, Василий, от таких травок еще никто не вставал. Кто их там за рекой собирал? Наверняка ведьма какая-нибудь, а мы теперь этим человека поим.

— Ты голову ему выше держи, чтобы не захлебнулся, — оборвал я его.

Осип сделал глоток, за ним второй. Захар вытер ему подбородок рукавом и снова принялся ворчать — теперь уже на то, что питье пахнет банным веником.

Когда совсем стемнело, я сам понес в баню узел с грязными рубахами — Гришка все еще сипел без голоса, а остальные валились с ног. Аксинья выглянула из дверей в клубах пара и велела подождать на улице, пока освободится котел.

На бревне под навесом уже сидел Митрофан с таким же узлом на коленях и слушал, как с крыши капает в лужу. Забавно вышло: два главных соперника по лазаретному спору сидели в одной очереди к прачкам.

— Садись, парень, места хватит, — Митрофан подвинулся и кивнул на мой тюк. — Ну что, много нынче зарубок на своей доске нарезал? Писарь мне этой твоей доской сегодня всю плешь проел.

— А тебе-то что до моей доски? — я сел рядом и вытянул гудящие ноги. — Боишься, что обойду?

— Да хоть сто раз обойди! — Митрофан махнул рукой и усмехнулся в бороду. — Мне этот спор даром не сдался. Я его, что ли, выдумал? Обойду я тебя по счету — так голландец мне в награду и твоих лежачих на шею повесит. А обойдешь ты меня — он со злости розог всыплет.

Я внимательно посмотрел на старика. Похоже, он говорил совершенно искренне — еще на проверке со штофом было видно, как он боится ссор и начальственного гнева.

— А батюшка Генрих знает, как ты тут рассуждаешь?

— Батюшка Генрих… — Митрофан опасливо оглянулся на дверь бани и понизил голос, проведя ребром ладони себе по горлу: — Вот где он у меня сидит, этот батюшка. Порядка у него никакого: с утра велит одно, к обеду кричит, кто позволил. Собаке своей лапу рейнским вином моет, а мне на раны простого хлебного не допросишься.

Про барскую борзую я помнил, но сейчас меня больше интересовало другое:

— А писарь ваш что в бумагах пишет? Ты хоть сам знаешь, сколько у тебя в сарае числится?

— Да откуда ж мне знать! — Митрофан хлопнул ладонью по своему узлу. — Сколько он пером напишет, столько и лежит. И служители мои уже будто не мои: вихрастый бегает к денщику Фогеля чаще, чем ко мне, а спросишь зачем — глаза прячет. Мне бы и самому доску, как у тебя, поставить, да кто ж даст. А за уголь твой спасибо, парень — моим ребятам он крепко помог.

— На здоровье. Кстати, а что Фогель сказал, когда ты ему вчера про расход ревенной водки доложил?

— Да ничего не сказал! Я думал, расспрашивать начнет, помогает ли твоим, а он только улыбнулся так странно и собаку за ухом почесал.

Вот это мне совсем не понравилось. Голландец прислал в мой сарай бутыль слабительного явно затем, чтобы угробить тяжелых больных, а когда пришло время проверять — вдруг разом потерял к ней интерес. Словно у него появилось что-то куда более важное.

Дверь бани распахнулась, и из пара высунулась раскрасневшаяся Аксинья:

— Котел свободен! Ну, кто первый, старшие? Сами разберетесь или писаря позвать?

— Иди, ты раньше меня пришел, — уступил я Митрофану.

— Только ты про мои слова никому не говори, — буркнул старик, подхватывая узел. — На людях мы с тобой вроде как соперники.

К полуночи сарай наконец затих. Я сидел на чурбаке у печи, доедал остывшую кашу и вертел в руках желтый кусок воска от Марты. Само по себе масло на ткани сохнет долго, а если сварить его с воском, пропитка схватится быстро, и получится отличная клеенка. Холст на это дело можно было выпросить у Келлера.

— Потеснись, Василий, дай спину погреть. — На лавку рядом со мной с кряхтением опустился Евсей. — Ох, поясница ноет, спасу нет. Как сырость пошла, так и крутит.

— Заметил я: как работать надо, так она у тебя и ноет.

— Это да, спина у меня умная, — ничуть не обиделся старик и подул на свою кашу. — Сарай этот проклятый все жилы вытянул. Я уж думал, тут и помру.

Он ел не спеша, поглядывая на ворота, где в темноте висела моя счетная доска.

— Зря ты это с зарубками затеял, — негромко уронил он. — Писарь в тот же час к голландцу побежал жаловаться.