Последнее я добавил наугад и, кажется, попал. Кузьма долго рассматривал меня, но потом кивнул чему-то своему, соглашаясь с моим планом.

Вот теперь я мог взять быка за рога. Точнее, пока одной рукой, но это, право слово, дело наживное.

— У тебя один только ланцет? — спросил я.

— Да, только он и то для крови.

— Сойдёт. Прокали его на огне и остуди в кипяченой воде, не в бадейке. Воду кипяти, и много, целый котёл, не меньше. И холста найди мне чистого, сколько дашь, и тряпок под сток. Бурый!

— Тут я.

— Держать сможешь? С одной ногой?

— Нога у меня хоть и выбыла — сказал Бурый. — зато руки рабочие. Кого держать?

— Митяя. За плечи.

Кузьма всё ещё стоял. Я ждал. Внутри отсчитывались секунды, и каждая уходила у Митяя из того запаса, которого и так почти не осталось.

— Если что, я на тебя первым же укажу, — снова проворчал Кузьма, и побежал за кипятком.

Глаза у него, однако, горели азартом, какого не у каждого лекаря увидишь.

Дальше пошла работа, и с ней стало проще. Кузьма грел ланцет в углях, пока лезвие не потемнело, и остужал его в ковше, Бурый на четвереньках, волоча ногу, перебрался через солому и сел Митяю в изголовье, обхватив его за плечи, ещё один мужик из ходячих взялся за здоровую ногу.

В дверь заглянул мальчишка Прохора, постоял, посмотрел и исчез. Я это отметил и продолжил.

Я подобрался к Митяю сам и сел рядом. Плечо отзывалось на каждое движение, но руки были свободны, а остальное подождёт. Митяю сунули в зубы свёрнутый лоскут. Он даже смог немного прийти в себя и осознать что его сейчас ждет.

— Терпи, Митяй, — это все, что я могу ему сказать в нынешних реалиях. — Как комарик укусит!

Митяй кивнул. Или мне показалось.

— Вот тут, — я поставил палец у колена, где пружинило сильнее всего. — Вдоль ноги веди, не поперёк, поперёк жилу заденешь. На палец в длину и в глубину, не больше. Как откроется, стой.

Кузьма примерился. Рука дрожала, но резал он, надо отдать должное, без сомнений: лезвие вошло, Митяй замычал сквозь лоскут и выгнулся, Бурый навалился, и из разреза пошёл гной.

Кузьма отшатнулся, но ланцет не выронил. Я подставил тряпку и держал, пока шло, а мужики по всей избе приподнялись на локтях, потому что зрелище было из тех, когда вроде и страшно, но глаз не оторвать.

Митяю полегчало сразу, как только спало давление в ноге: он обмяк и задышал ровнее, и я подумал, что, возможно, обойдёмся малой кровью.

Рано подумал.

Я наклонился к разрезу и чистой тряпкой развёл края. Край не кровил, ткань там уже омертвела, а полость уходила вверх, под мышцу, дальше, чем доставал свет лучины, и бедро выше разреза под пальцами оставалось таким же тугим, как до него. Вышла только малая часть, остальной гной сидел глубже, под мышцей, и сам оттуда не выйдет.

Ланцет туда не доставал, и Кузьме этого было не вычистить: там, в глубине, проходит бедренная артерия, и работать рядом с ней можно, только зная, где она лежит и как идёт.

Одно неверное движение, и Митяй истечёт кровью за несколько минут.

Ногу нужно было раскрыть как следует, вычистить и дать ей сток, чтобы внутри ничего не скапливалось. Полчаса работы, и знал, как её сделать, в этой избе один человек.

Это был я. Права на нож у меня не было.

— Ну? — спросил Кузьма. Голос у него сел. — Дальше-то что? Вязать?

Я смотрел в разрез и понимал, что подсказками тут уже не обойтись. Придётся взять ситуацию в свои руки.

Глава 3

— Не вязать, — сказал я. — Это ещё не всё.

Кузьма смотрел на меня поверх разреза, и по лицу было видно, что он уже жалеет обо всём сразу: о фартуке, о ланцете и о том дне, когда согласился принести мне тёплой воды.

— Как не всё? Я всё сделал, как ты велел.

— Надави сам, вон там. Чуешь, тугое? Там остальное и сидит.

Он надавил, и Митяй замычал сквозь лоскут.

— Мать честная, — сказал Кузьма и отвёл ланцет. — Нет, не буду. Прохора звать надо, пусть он режет.

— Прохор ему ногу отнимет по бедро. Сам знаешь, сколько после такого живут.

— А ты чего хочешь? Чтоб я ему ногу вдоль распахал?

Он всё-таки примерился ещё раз. Кончик ланцета плясал над кожей, и я видел, что Кузьма поведёт его криво и с перепугу точно надавит сильнее, чем нужно. Глубже, под гноем, шла артерия. Задеть её здесь, на соломе, значило убить Митяя быстрее любой горячки.

Прохор запретил мне трогать других раненых своими руками. Нарушать его запрет мне не хотелось, но у Митяя не было времени ждать, пока Кузьма соберётся с духом.

К тому же Кузьма сам говорил, что у него тоже права резать нет. Значит, мы тут оба самовольничаем.

— Дай сюда, — сказал я и протянул руку.

— Ты ж сам еле сидишь.

— Давай-давай. Спросит Прохор, скажешь, что я у тебя ланцет отнял.

Кузьма помедлил и вложил его мне в ладонь рукоятью вперёд. Похоже, он обрадовался, хоть и старался этого не показать.

Пальцы сразу налились тяжестью. Слабость после горячки никуда не делась, и кисть подрагивала, пока я не упёр локоть в колено. Так стало легче.

— Свети ближе, — велел я. — И держи края вот этой тряпицей, в рану пальцы не суй.

Кузьма поднёс лучину почти к самому бедру. Я повёл лезвие от его разреза вверх, вдоль, неглубоко, по полвершка за раз. Такие операции я делал десятки раз при нормальном свете, в перчатках и с ассистентом, и работа здесь была та же, только собственная рука слушалась хуже.

Гной пошёл густо. Митяй выгнулся, Бурый навалился ему на плечи и что-то забормотал себе под нос.

Пот заливал мне глаза, и после каждой пяди я останавливался перевести дух.

Когда с верхним разрезом было покончено, я сделал у колена второй, маленький, чтобы всё, что ещё соберётся, уходило само, пока Митяй лежит. На него сил хватило с трудом. Ланцет я вернул Кузьме, и тот принял его с явным облегчением.

Потом мы промывали. Кипячёная вода из котла остыла ровно настолько, чтобы не обжигать, и я велел лить в верхний разрез, пока из нижнего не пойдёт чистая. Ушло два ковша, Кузьма ворчал, что котёл греть полдня, но черпал без остановки.

Наверху свободно заложили в рану полосу чистого холста, чтобы края не сошлись раньше времени, нижний разрез оставили открытым и сверху наложили нетугую повязку. На всё ушло полчаса, как я и рассчитывал.

Митяй лежал серый и мокрый, но дышал глубже, и когда я взял его за запястье, пульс уже не частил. Он открыл глаза, поискал ими и нашёл меня.

— Пить, — сказал он. — Христа ради.

— Дайте ему, только понемногу, а то вырвет.

Я отполз к стене и сел, опершись на неё спиной. Руки теперь тряслись открыто, и я спрятал их под колени, чтобы никто не заметил. Кузьма устроился на соломе рядом с ведром и разглядывал перевязанное бедро так, будто ему на ярмарке показали фокус.

— Вымой руки горячей водой с золой до самого локтя, — сказал я. — Ты края держал. К другим сегодня не подходи, пока не вымоешь.

Из курса истории медицины я помнил, что до появления нормального мыла руки мыли щёлоком, а это просто зола, разведённая горячей водой. Щёлочь растворяет жир и присохшую кровь и заодно слабо обеззараживает. Простая вода всю эту гадость только размазывает.

— Знаю, — буркнул он. — Ты со вчера про мытьё твердишь, словно мы тут в грязи сидим. Руки мыть и так заведено.

Как здесь это делают, я решил пока не комментировать.

Бурый отпустил Митяя и привалился к стене рядом со мной, дыша, как после бега.

— Ну, костоправов внук, — сказал он. — Лихой у тебя был дед, видать.

— Был, — кивнул я и вовремя вспомнил, что здесь полагается добавить. — Царствие ему небесное.

Сказал я это как по бумажке, но Бурый перекрестился, и я понял, что здесь это правильные слова.

Я сидел и не мог заставить себя встать. Плечо гудело, рубаха прилипла к спине, но это была правильная усталость, которая приходит, когда всё сделал как надо.

Не прошло и пятнадцати минут как дверь вдруг грохнула о стену, и на пороге возник Прохор. Он был без шапки и в расстёгнутом кафтане, как будто бежал, а позади него во дворе стоял мальчишка с фонарём.