Я проверил, что служители возятся у печи и нас не слышат, наклонился чуть ближе и негромко спросил:

— Ты ведь узнал меня, верно? Еще в тот раз у вашей коновязи во второй деревне, когда я к Семёну приходил. Глаз ведь с меня не сводил.

— Узнал, как не узнать… — глухо ответил драгун.

— А отчего ж тогда смолчал? Если признал своего — почему не окликнул, не подошел даже?

— А с чего мне было к тебе соваться? — он хмуро повел плечом. — У нас в полку все думали, что тебя под Гродно шведы у моста насмерть порубили. Я как увидал тебя живого у костров — сперва глазам не поверил. А потом гляжу: ты в мужицком тулупе сам к Семёну нашему пришел да за сарай с ним шептаться отошел. Вы ж с ним вечно в кости да карты играли, свои дела крутили. Вот я и рассудил: раз ты живой у лекарей прячешься и к Семёну тайком ходишь, значит, сам так задумал, не моего ума дело поперек лезть.

— Зря не подошел, брат, — тихо сказал я. — Не было у меня никакого умысла. Мне под Гродно голову так пробили, что я на соломе очнулся и ничего не помню — ни полка своего, ни жизни прежней. Скажи мне прямо, раз знаешь: кто я таков?

Драгун удивленно приподнял брови, всмотрелся в мое лицо, словно впервые поверив, что я не притворяюсь, и уверенно произнес:

— Наш ты, драгунский. Капрал Василий Долматов.

Глава 24

— Только ты мне голову не морочь, — драгун прищурился, не отводя от меня глаз. — Чтобы капрал собственного имени не помнил? Ты ж меня, поди, проверяешь, не сболтну ли лишнего чужим людям.

Я повторил про себя: капрал Василий Долматов. Ничего я так и не вспомнил, ни одного знакомого лица или голоса. Имя и чин были чужими, но платить по долгам прежнего хозяина теперь предстояло мне.

— Тише ты, — я оглянулся на печь, где Гришка с Захаром гремели пустым котлом. — Никакого капрала тут нет. Для всего сарая я Васька, и пусть пока так и остается. Самого-то тебя как звать?

— Павлом крестили, так в роте и кличут.

Он помолчал, с сомнением разглядывая мое лицо в полумраке сарая.

— Коли не хитришь, скажи тогда, Василий, как твоего коня звали? Ты ж над ним пуще себя трясся и конюхам чистить не доверял.

— Помнил бы коня — у тебя бы про себя не спрашивал.

Павел недоверчиво хмыкнул, но взгляда не отвел. Я тем временем откинул рогожу и осторожно снял верхний слой повязки с его бедра. Мох набух сукровицей, но густого желтого гноя стало заметно меньше, и тяжелый запах от раны пропал. Полоска чистого холста, по которой стекал гной, лежала на месте. Пульс за внутренней косточкой лодыжки бился ровно и уверенно.

— Ну-ка, пошевели пальцами на раненой ноге, — велел я.

Драгун послушно согнул и разогнул пальцы, с минуту молча смотрел на свою стопу и наконец шумно выдохнул:

— Ну дела… Скажи мне кто другой, что память отшиб, я б ему в рожу плюнул. А тебя я на мосту своими глазами видел.

— Вот про мост и расскажи. С самого начала, как все вышло.

Павел снова покосился на печь, проверяя, не слушают ли нас служители, и заговорил тише:

— Под Гродно нас тогда бригадир Мюленфельс поставил переправу через Неман стеречь, покуда пехота на тот берег уходила. Ночью шведы из темноты налетели — сказывали, сам король ихний впереди скакал. Бригадир струхнул, велел отходить без боя, наши эскадроны и покатились кто куда. А ты с горсткой людей на самом мосту встал, шведов задерживать. Рубился там в конной свалке, пока тебя с седла не сбили. Больше я тебя в том дыму не видал.

— А дальше что было?

— А что дальше? Утром тебя убитым посчитали. Только тела никто не сыскал — мост-то за шведом остался. Вот капитан и велел записать в ротную книгу, что пропал ты в ночном деле без вести.

От этих слов у меня сразу отлегло. Выходило, что по полковым бумагам я пропал без вести в бою, и дезертиром меня там никто не записывал. Лучшей новости я не слышал с того дня, как очнулся на соломе.

Я уложил на рану свежую подушечку сухого мха и заново перебинтовал бедро. Оставался еще один вопрос, который не давал мне покоя с самой зимы:

— Семен мне у реки сказал: думал, мол, ты, как и прежде, сбежать попробуешь. Что значит «как и прежде»?

Павел крякнул и уставился в бревенчатую стену. Видно, ему было неловко выговаривать такое своему капралу.

— Так ведь по осени, еще под Вильно, грех с тобой вышел… В кости ты тогда крепко проигрался, а как срок платить подошел — на целую неделю из полка в соседнее местечко самовольно ускакал. От карточного долга прятался, пока капитан за тобой разъезд не послал. Еле тогда то дело замяли, до полковника не довели. А перед самым Гродно ты Семену десять ефимков в карты спустил.

Ефимками здесь звали большие серебряные талеры. Для капрала полсотни таких монет были огромными деньгами. Значит, у реки Семен требовал с меня не только плату за молчание, но и старый карточный долг.

— Семен в ту ночь при коноводах стоял, как ты на мосту рубился — не видал, — закончил Павел. — Вот по старой памяти и рассудил, что ты опять под шумок боя от долга утек. Да и не он один в роте так подумал.

— А ты сам как решил?

Драгун долго молчал, глядя в потолок.

— А я тебя на мосту под саблями видел, — ответил он наконец. — Только и в самоволку ты осенью бегал, то тоже было. Вот и не знаю теперь, каков ты есть.

— Бежал бы я от своих — не стал бы тебя из верхнего сарая вытаскивать, — возразил я. — Отпилил бы тебе голландец ногу, ты бы к утру под пилой помер, и никто бы меня здесь в лицо не узнал.

Павел тяжело заворочался на санях и поморщился, потревожив резаное бедро. Ответил он не сразу:

— Твоя правда… По уставу мне бы в полк доложить надо, что ты живой сыскался. Да только и у меня там свой интерес имеется. Конь мой строевой в роте остался — гнедой, с белой проточиной во весь лоб. Пока я тут лежу, его другому отдадут, а то и в обоз под хомут спишут. Капитан за рядового пальцем не пошевелит, а коли свой капрал перед ним слово скажет, коня приберегут.

Проточиной у коней называли белую полосу через всю морду, ото лба до самых ноздрей. Получалось, что я был нужен Павлу не меньше, чем он мне.

— Дай мне два дня, Павел. До той поры никому ни слова — ни своим, ни здешним. Через два дня я сам приду в полк и объявлюсь капитану. И гнедого твоего там за тобой оставлю.

— А ежели опять сбежишь, господин капрал?

— От тебя сбежишь, пожалуй. Ты меня и с дыркой в бедре на костылях догонишь.

Драгун усмехнулся в усы и кивнул:

— Ладно, Василий. Два дня я молчу. А там ступай в полк и коня моего выручай.

Я отошел к печи. Павел за моей спиной еще долго ворочался на санях, устраивая раненую ногу.

— Василий, вставай скорей! Осип холодеет!

Захар тряс меня за плечо с такой силой, что лавка подо мной ходила ходуном. Я вскочил, еще не проснувшись толком, и в темноте больно налетел коленом на чурбак.

У полога в глиняной мисочке с салом тускло горел фитиль. Евсей стоял на коленях возле саней Осипа и растерянно сжимал в руках мокрую холстину.

— Обтирал я его, как ты с вечера велел, — забормотал старик. — А он вдруг весь потом облился и холодный сделался, что твоя лягушка в колодце.

Я приложил ладонь Осипу на лоб. Еще вечером парень горел огнем, а теперь кожа была ледяной и липкой от пота. Губы посинели, нос заострился. Пульс на худом запястье я поймал не сразу — он бился часто и слабо, едва заметной ниточкой.

Это был перелом болезни, которого я боялся все последние дни. Сыпной тиф довольно долго сжигал Осипа, и теперь жар рухнул за одну ночь. Ослабшие за время лихорадки сосуды разом обмякли, и кровяное давление упало. К тому же парень потерял с потом слишком много воды, и сердцу просто нечего было качать по жилам.

— Осип! Слышишь меня?

Он не ответил и даже не приоткрыл глаз. Я зачерпнул ложкой подсоленной воды из кружки и поднес к его губам. Вода тут же потекла по подбородку на рубаху — глотать он уже не мог.