Поёжившись, я достала стопку бумаги, несколько конвертов и письменный набор. Выбрала наименее помятые листы и водрузила все сокровища на туалетный столик. Настало время отправить весточку по-настоящему близкому человеку.

Анастасия Петровна Мироновская была одной из немногих моих близких подруг и единственным лучом света во мраке коридоров Смольного.

Слова лились из глубины души и «вытекали» на бумагу аккуратными буквами. Я писала о том, как доехала, как соскучилась по ней и нашим задушевным разговорам, как мне не хватает её общества. Боясь придать письму чересчур унылый настрой, добавила, что, несмотря на все это, стараюсь не отчаиваться.

Взяла второй лист и написала несколько абзацев для отца. Рассказала о том, что тётушка меня хорошо приняла, затем напомнила о его обещании как можно скорее забрать меня домой. Поинтересовалась здоровьем и пожелала скорейшего выздоровления.

Закончив и упаковав письма, отложила их на комод, чтобы утром передать Васе. Быстро юркнув под одеяло, я несколько раз по-кошачьи потянулась и завернулась в плотный кокон из пледа. Высокий балдахин частично скрывал меня от мира, хотя и пугал своим иссиня-чёрными тканями. Несмотря на неудачное сватовство, тётушка всё-таки позаботилась обо мне.

По крайней мере, прямо сейчас всё, что мне было нужно, – мягкая постель и уединение.

А с остальным можно было разобраться и позже.

Дикий крик разрезал звенящую тишину дома. Подпрыгнув, я рывком села в кровати и уставилась в угол, в котором, как подсказывала память, должна была находиться дверь. Глаза медленно привыкали к темноте, а в воздухе уже не чувствовался запах дыма – верные признаки того, что дрова в камине догорели задолго до моего пробуждения.

Несколько минут я не сводила взгляда с дверной ручки. В доме стояла оглушающая тишина, ни единого шороха, кроме собственного бешеного сердцебиения в ушах.

– Показалось, – нервно подытожила я, но позу не сменила.

Разыгравшееся воображение заставило осмотреться в поисках защиты. На прикроватной тумбочке нашёлся витиеватый канделябр со стебельками новых свечей, который был выбран в качестве оружия. Одеяло сбилось в ногах. Кровь пульсировала во всём теле.

Ничего не происходило. Собрав частички самообладания, я заставила себя ослабить хватку на подсвечнике и только теперь заметила, что металлические детали слишком сильно впивались в ладони. Казалось, остались небольшие ранки, но в кромешной тьме об этом было сложно судить.

Убедив себя, что крик был не более чем плодом воображения, находившегося на границе сна и ужасных воспоминаний, я немного расслабилась.

Стоило мне моргнуть, как на обратной стороне век, словно маслом на холсте, нарисовалась картина – плачущая барышня в истерике прячет раны на предплечьях, натягивая короткие рукава ночнушки до самых локтей. Она сидит на жёсткой кровати без простыни. Несколько институток пытаются расцепить её руки, которыми она в ужасе прикрывается и никого не слышит.

Ещё пара жестоких сцен всплыла в памяти, но я абстрагировалась от них. Свободной рукой с усилием потёрла лицо.

Просто кошмар. Не более.

Для собственного спокойствия канделябр был оставлен на ближнем углу тумбочки. Одеяло расправлено и заново обёрнуто вокруг меня плотным коконом. Несмотря на погасший огонь, в спальне было тепло, но уснуть больше не получалось. Простыни, которые ещё несколько часов назад представлялись лучшим подарком после тяжёлой дороги, сейчас душили и опутывали, словно изголодавшиеся змеи. Тишина больше не помогала приводить мысли в порядок, скорее наоборот, путала. Напряжённое тело находилось в состоянии боеготовности: мышцы словно окаменели в одной позе. Взгляд не отрывался от дверной ручки. Минуты текли медленно.

В тот момент, когда мне почти удалось забыться в беспокойном сне, раздался ещё один крик. Женский.

Глава 5

Дело о канделябре, сорочке и чести

Тело среагировало быстрее разума. Рывком схватив канделябр, я уже в следующую секунду оказалась у двери и, тихо отворив её, шагнула в коридор.

Темнота окутала лестницу. Я крепко сжимала подсвечник, бесшумно спускаясь по ступенькам. Звуки чужих шагов и шуршания одежды стали отчётливо слышны.

Через несколько шагов я увидела ярко-жёлтую светящуюся полосу. Тонкий луч света выглядывал из-под двери, ведущей в кабинет покойного дядюшки. Судя по мелькающим теням, в комнате кто-то был.

Возможно, здесь тётушка хранила документы, деньги и драгоценности, поэтому нас решили ограбить? Или кто-то из крепостных решил подделать вольную грамоту?

Бессмысленно. Почти никто из крестьян не умеет писать.

Надеяться на помощь со стороны было бессмысленно: Александра Егоровна, несмотря ни на что, была дамой в почтенном возрасте, и её слух порой оставлял желать лучшего. Тем более что спальня хозяйки располагалась в глубине дома – там, где графиню не мог потревожить никакой шум. И не стоило забывать, что дядюшкин кабинет был одной из тех «тихих» комнат, которые строились специально для приватных бесед. Он имел отдельный дымоход и огромное количество мягкой мебели для поглощения звука.

Пока я думала, раздался ещё один крик, который почти сразу же сменился на смех. Я так удивилась, что замерла, не дойдя нескольких шагов до двери. Рука с незамысловатым оружием застыла в воздухе.

Но вот смех снова сменился на крик. Высокий женский крик.

Отринув все сомнения, я посильнее замахнулась канделябром и резко толкнула дверь. В свете многочисленных свечей и горящего камина предстала неприятная картина. В центре кабинета на широком столе из красного дерева сидела полураздетая девушка. Рядом с ней стоял мужчина. Его камзол валялся на полу, а пуговицы жилета были вразнобой расстёгнуты. Изношенная нижняя рубаха крестьянки сбилась на уровне её расставленных коленей, чем не постеснялась воспользоваться проворная ладонь сударя, одетого явно на несколько рангов выше, чем его избранница. Судя по взлохмаченным шевелюрам и раскрасневшимся щекам, до моего вторжения они целовались.

Парочка испуганно отшатнулась друг от друга, увидев нежданного гостя. Теперь мне было хорошо видно, что девушка, юность лика которой повергала в шок, была чуть ли не младше меня, в то время как мужчина годился в ровесники моему отцу. Я мысленно назвала его испорченным стариком.

Судя по почти истлевшей, вульгарно задранной рубахе, передо мной, на столе покойного дядюшки, сидела крепостная девка. Бесстыдно распущенные кудрявые пряди золотой волной вились по её плечам и спине, а испуганный взгляд голубых глаз неотрывно следил за мной. Спохватившись, она сомкнула колени, поджала ноги и натянула подол из дешёвого коленкора до самых пят.

Мужчина рядом с ней не двигался. На его лице читалась смесь злости и непонимания. Он в упор разглядывал меня, пытаясь понять, кого принесло в такой поздний час по его душу. В отличие от девицы, её кавалер явно имел хоть какой-то вес в обществе, что делало сложившуюся ситуацию ещё более мерзкой.

Незнакомец не спешил прикрывать наготу (хотя, кроме снятого камзола, надевать ему больше ничего и не требовалось). Эта заминка вкупе с его изучающим взглядом не оставила сомнений: он оценивал меня так же, как и я его. Следовательно, передо мной был минимум вольнонаёмный, если не дворянин.

В душе поднялся чистый гнев. Мало того что эти двое осквернили кабинет дядюшки, так ещё и этот мужчина, скорее всего, принудил беззащитную крепостную ко всему тому, что здесь произошло. И хоть девушка выглядела напуганной больше из-за моего появления, нежели из-за принудительных плотских утех, я постаралась встать на её сторону. В моей картине мира никак не укладывалось, что молодая бесправная девица могла быть организатором сего разврата.

– Кто вы такой и что здесь делаете? – как можно строже спросила я и для убедительности чуть приподняла канделябр.

Я специально адресовала вопрос мужчине, так как хотела сразу обозначить, что считаю виновным только его. Он в последний раз оглядел меня и чуть-чуть повернулся. Что-то в моём тоне заставило его заговорить.