— Спи, — ответил я как можно ровнее. — Сквозняк услышал, пришёл убедиться, что всё хорошо.

— Сквозняк? — она сонно посмотрела на окно.

— Рама рассохлась. Утром скажу, чтобы поправили.

Лиза кивнула и опустилась обратно на подушку. Я выключил свет и прикрыл за собой дверь.

В ту же секунду во дворе натянулась сеть берёзы. Там я тоже оставил ловушку — на всякий случай сплёл сеть из собственной энергии.

Я почувствовал, как сеть прогнулась под чужой тяжестью и загудела, а старое дерево вцепилось корнями в мёрзлую землю, чтобы удержать добычу.

Я накинул пальто прямо на рубаху и спустился по чёрной лестнице. Во дворе мороз сразу прихватил мне щёки и уши. Фонарь над дверью раскачивался на ветру, и пятно света ходило по снегу туда и обратно, то выхватывая берёзу, то отпуская её в темноту.

Под ней, едва не касаясь ногами сугроба, висел человек.

Сеть оставалась невидимой, и со стороны казалось, что он застрял прямо в воздухе, неловко подогнув ногу и вывернув руку за спину. Каждый раз, когда пятно фонаря проходило по нему, тень его вздрагивала и пыталась стечь вниз, на снег, но сеть держала крепко.

Леонид однажды объяснял мне, что маг тени держится в своей тени, пока ему хватает темноты. Свет выбивает его обратно в тело, а живое тело моя берёза отпускать не собиралась.

Я подошёл ближе и остановился в двух шагах, так, чтобы фонарь светил ему прямо в лицо.

Он оказался совсем молодым, лет двадцати, не больше, с жёсткой тёмной щетиной на впалых щеках. Через левую бровь до самой скулы тянулся старый белый шрам, а костяшки на руках были сбиты и затянуты рубцами. Таких рук я немало повидал у своих наёмников, у того же Леонида.

Парень перестал дёргаться и уставился на меня. Губы у него побелели от холода, но взгляда он не отвёл, и только желвак на скуле ходил под кожей.

Фонарь над дверью снова качнулся, и пятно света ушло в сторону. Тень парня тут же поползла с плеч вниз по невидимым нитям, нащупывая между ними хоть какую-нибудь щель.

Я положил ладонь на ствол берёзы и попросил её помочь. Нижняя ветка, отяжелевшая от снега, медленно опустилась и придержала фонарь, и свет перестал гулять по двору. Тень дёрнулась под этим светом и нехотя втянулась обратно в тело.

— Не трать силы, — сказал я. — Дерево держит всё живое, а ты пока живой.

Он не ответил, только вдохнул глубже и посмотрел мимо меня, на окно второго этажа, где по раме вились тёмные побеги сирени.

Я проследил за его взглядом и тоже поднял голову. Надорванный побег уже затягивался сам, и на месте разрыва набухла крохотная зелёная почка, совсем не зимняя.

Я попросил берёзу затянуть сеть чуть туже. Ветви над нами скрипнули, и парень коротко выдохнул сквозь зубы, когда невидимые нити прижали ему руки к бокам.

— Кто тебя послал?

Глава 13

Парень молчал, и пар от его дыхания поднимался в круг фонарного света.

— Я задал вопрос, — напомнил я.

— Слышал, барин, — хрипло отозвался он. — Только наёмник заказчика не сдаёт. Сдашь одного, и больше тебя ни в одну артель не возьмут.

— Наёмники воюют, — сказал я. — А в спальню к спящей девушке забираются воры.

Он дёрнулся в сети, и берёза над ним недовольно скрипнула ветвями.

— Я её пальцем не тронул.

— Не успел, — поправил я.

Губы у парня побелели от холода, и пальцы он сжимал в кулаки, чтобы я не видел, как они дрожат.

— Как тебя кличут?

— Сычом.

— Тень у тебя давно, Сыч?

— С двенадцати лет, — буркнул он. — Под мостом ночевал, а там темнота сама учит. Лучше всякого учителя.

— И давно по чужим спальням ходишь?

— Третью зиму. До того в порту таскал тюки, что плохо лежали. А пряди резать легче, и платят больше.

— Сейчас я тебя обыщу, а ты не дёргайся, — сказал я. — Берёза у меня старая и резких движений не любит.

Я попросил дерево опустить его пониже и сам вывернул ему карманы. Нашлись складной нож с костяной рукоятью и три золотых червонца, завёрнутые в тряпицу.

Во внутреннем кармане лежала маленькая коробочка из тёмного дерева, величиной с табакерку.

Её я открыл первой, ещё до того, как пересчитал червонцы. Коробочка внутри была пуста и выстлана бархатом, а на дне, когда я повернул её к фонарю, проступило клеймо.

На дне виднелся всё тот же круг с двумя сходящимися линиями.

Синева под браслетом тут же отозвалась холодом — таким же, какой я уже чувствовал рядом с ящиками у ключа.

— Это тебе тоже наниматель дал? — спросил я и поднёс коробочку к его лицу.

— Вместе с задатком, — Сыч облизнул потрескавшиеся губы. — Велено было срезать у дамы прядь, сложить сюда и захлопнуть крышку. Больше ничего.

— Зачем ему прядь?

— Для приворота, — он попытался пожать плечами, только сеть не дала. — Сказал, барыня одна хочет жениха у соперницы отбить. В столице, барин, такое на каждом углу заказывают. Я за зиму уже третью прядь срезаю.

— И что, отбили хоть одного жениха?

— Мне почём знать? Мне платят, я срезаю.

— Тогда послушай, чем на этот раз закончилась бы твоя работа, — сказал я. — Это не приворот. Такая коробочка через вещь цепляется к человеку. Потом с другого конца её запускают и начинают вытягивать жизнь во сне. Положил бы ты туда прядь — и у них появилась бы ниточка к моей невесте. Чем это кончается, я видел.

Сыч уставился на коробочку у меня в руке, и кадык у него дёрнулся.

— Мне говорили, это барская блажь, — выговорил он наконец. — Барыни от скуки чего только не придумают.

Тень неподвижно лежала на снегу, прижатая светом. Сыч долго смотрел на неё, потом поднял глаза на меня, и взгляд у него сделался цепкий и деловой.

— Тогда давайте торговаться, барин, — сказал он. — Того, кто меня нанял, я вам укажу. А вы мне за это волю и дорогу из столицы. Мне тут теперь всё равно не жить.

— С чего ты взял, что мне есть о чём с тобой торговаться?

— С того, что вы меня до сих пор на свету держите и спрашиваете, а городового не зовёте, — он хмыкнул. — Городовому вы и сами не всё захотели бы рассказывать.

Соображал он быстро, и это мне даже понравилось.

— Укажешь, тогда и поговорим о воле, — ответил я. — Не раньше. Кто тебя нанимал?

— Господин один. Третьего дня, в трактире у Сенной. Плотный. Лицо круглое, гладко выбритое. В бобровой шапке. На пальце перстень с синим камнем, с голубиное яйцо. Платил золотом и не торговался.

— Имя назвал?

— Такие имён не называют, барин. Сказал только, в каком номере дама спит и что окно у неё во двор.

Номера в этой гостинице я заказывал письмом ещё из Волгина, за неделю до отъезда. Выходит, моё письмо прочёл не только хозяин гостиницы.

— Сенька я, — вдруг добавил парень. — Сыч — это для заказчиков. А раз мы теперь торгуемся, я Сенька.

— Пока посидишь у нас при свете, Сенька, — сказал я. — До нашего возвращения из дворца.

— А червонцы? — он покосился на тряпицу в моих пальцах.

— Червонцы твои, — я сунул тряпицу обратно ему в карман. — Только потратить их ты успеешь не скоро.

Виктора будить не пришлось, он уже стоял у меня за спиной в дверях чёрного хода, в одной рубахе и с ружьём в руках.

— Это что за висельник? — спросил он, щурясь на берёзу.

— Ночной гость, — ответил я. — Пришёл к Лизе за прядью волос.

Виктор потемнел лицом и перехватил ружьё поудобнее. Сенька в сети невольно втянул голову в плечи.

— Убери, — сказал я. — Он нам живой нужнее.

Данилу я поднял сам и объяснил ему задачу в двух словах.

— Держать огонь до утра? — Данила потёр глаза, и над его ладонью тут же затеплился белый язычок. — Всеволод Сергеевич, да я так хоть до весны могу!

— До весны не надо, — сказал я. — Держи, пока мы не вернёмся из дворца.

Сеньку усадили на стул посреди комнаты Данилы, и огонёк повис у него над макушкой. Тень у парня съёжилась под ногами в тугой комок и больше никуда не тянулась.

Остаток ночи я просидел в гостиной у остывшего камина, глядя на коробочку на столе. Дверь в спальню Лизы оставалась приоткрытой, и сирень за её окном молчала.