Лиза вышла в гостиную, когда за окном только начало сереть, и первым делом увидела коробочку у меня на столе.

Она замерла на полпути, и рука её сама поднялась к волосам.

— Это такая же, как у Нила? — тихо спросила она.

— Такая же, — ответил я. — Ночью за твоей прядью приходил человек.

Я рассказал ей всё, от надорванного побега сирени до перстня с синим камнем. Она слушала стоя и ни разу меня не перебила.

— Он стоял надо мной? — спросила Лиза, когда я закончил. — Прямо у изголовья?

— Стоял.

Она обхватила себя руками за плечи и замолчала, глядя на дверь своей спальни.

— А я спала и даже не почувствовала, — прошептала Лиза.

— Зато сирень почувствовала, — ответил я. — И я тоже.

— Знаешь, что противнее всего? — Лиза провела ладонью по волосам. — Он пришёл за прядью. Будто сувенир какой — пуговицу с мундира.

— Не на память, — сказал я. — Им нужна ниточка к тебе. Нилу такую ниточку подложили прямо в одежду. С тобой этот способ не сработает — вот и решили взять волосы.

— А ночью ты сказал мне, что это сквозняк.

— Сказал.

— Ты обещал, что больше ничего от меня прятать не будешь.

— Обещал. Поэтому и говорю сейчас, а не после бала, — ответил я. — Ночью ты бы до утра не уснула, а мне сперва нужно было понять, кто это и зачем.

— И понял?

— Наполовину.

Лиза опустилась в кресло напротив и долго смотрела на коробочку, сжимая подлокотник до белых костяшек.

— Во дворце я скажу, что ты захворала, — предложил я. — Никто не удивится: дорога из губернии длинная.

— Нет.

— Лиза…

— Нет, Сева, — она подняла на меня глаза, и они были сухие. — Если я сегодня спрячусь в номере, они поймут, что напугали. А весь свет решит, что барон Дубровский стыдится своей лекарки и оставил её дома.

— Мне всё равно, что решит свет.

— А мне нет, — сказала Лиза. — Мне с этим светом жить. Тебе через меня, а мне через тебя.

Спорить с ней дальше было бесполезно, и это я понял по тому, как она расправила плечи.

Я прошёл в её спальню, распахнул окно, и побеги сирени на раме шевельнулись мне навстречу. Отломил самый тонкий побег и согрел его в ладонях. От куста его отрезали, но связь со мной пока не оборвалась.

Почки на нём набухли и лопнули, и через минуту у меня в руке покачивалась гроздь сирени, лиловая и пахучая, посреди январского утра.

Лиза ахнула и прижала пальцы к губам.

— Носи её в волосах, — сказал я. — Пока она там, ни одна чужая рука к твоим волосам не подберётся. Сирень меня позовёт.

— Ты понимаешь, что во дворце на неё будут смотреть больше, чем на платье?

— Пусть смотрят, — ответил я. — Чем больше глаз, тем меньше чужих рук.

Веточку она взяла обеими руками, понюхала её и впервые за всё утро улыбнулась.

К полудню в дверь постучала гостиничная горничная и предложила барышне причёску по последней моде. Лиза поблагодарила её и отказалась, не дослушав.

— Сама причешусь, — объяснила она мне, когда дверь за горничной закрылась. — Чужих рук мне сегодня и так хватило.

В коридоре меня поймал Данила с красными от бессонницы глазами. Огонёк он держал над пленником всю ночь, но всё равно улыбался во весь рот.

— Всеволод Сергеевич, а может, и меня во дворец? — спросил он с надеждой. — Хоть у дверей постоять, одним глазком поглядеть.

— Во дворец тебя не звали, — сказал я. — А здесь ты нужнее всех. Пока горит твой огонь, этот парень из комнаты не выйдет. Ни одна тюрьма в столице тень так не удержит.

— Выходит, я тюремщик, — протянул Данила и расплылся в улыбке. — Это я запомню.

— А я, выходит, при двух мальчишках нянька, — буркнул Виктор, выглянув из своей двери.

— Ты при двух мальчишках командир, — ответил я. — И если в окно полезет ещё кто-нибудь, геройствовать не вздумай.

Сенька сидел на стуле под огоньком и смотрел на меня исподлобья, только злости в его взгляде уже не осталось.

— Уговор помнишь? — спросил я.

— Помню, барин, — ответил он. — Того, с перстнем, укажу хоть в храме, хоть на балу.

— Тогда сиди и жди.

Вечером Лиза вышла ко мне в гостиную в зелёном шёлке, с сиренью в волосах, и я на минуту забыл, куда мы собираемся и зачем.

— Ну? — она повернулась передо мной, и серебряные нити на подоле вспыхнули искрами. — Скажи хоть что-нибудь, Сева.

— Скажу, что половине дворца сегодня придётся завидовать молча, — ответил я.

— А второй половине?

— А вторая половина будет завидовать вслух, и это даже лучше.

Лиза рассмеялась, и я впервые за этот длинный день увидел на её щеках румянец.

Всю дорогу до дворца Лиза теребила перчатку и смотрела мимо меня в окно кареты, на огни набережной.

— Сева, а если я споткнусь на лестнице? — спросила она вдруг. — Прямо у всех на глазах?

— Тогда я тебя поймаю, — ответил я. — И об этом будут говорить дольше, чем о платье.

На площади перед дворцом горели костры, и кучера в тулупах грелись у огня, притопывая валенками по утоптанному снегу.

Грач правил нанятой каретой молча и только у самого подъезда обернулся ко мне с облучка.

— Я тут, барин, у костров постою, — сказал он вполголоса. — Кучера много чего знают.

Окна дворца горели, и Лиза рядом со мной долго разглядывала их, прижавшись к стеклу кареты.

— Отец не соврал, — выдохнула она. — Тысяча свечей.

Лакеи в ливреях распахнули перед нами дверцу, и я повёл Лизу по широкой лестнице, устланной ковром, вместе с потоком гостей. В зале было жарко, пахло воском и духами, и голоса гудели под сводами ровным густым гулом.

— Барон Всеволод Сергеевич Дубровский и Елизавета Павловна Тишкова! — возгласил церемониймейстер у дверей.

Гул вокруг нас стих и сразу же поднялся снова, только теперь говорили уже о нас.

— Тот самый, с купелями…

— Говорят, у него купец помолодел…

— А с ним кто? Дочка какого-то лекаря, кажется.

Лиза шла рядом со мной ровно, глядя прямо перед собой, и только пальцы её на моём локте сжались чуть крепче.

В свете свечей серебряные нити на её платье ожили и пошли мелкими искрами по тёмно-зелёному шёлку. С десяток дам разом обернулись, и кто-то у колонны громко спросил, откуда в январе живая сирень.

Граф Бойков пробился к нам сквозь толпу и пожал мне руку.

— Барон, — сказал он и поклонился Лизе. — Елизавета Павловна, вы произвели фурор, и это ещё мягко сказано. Половина зала уже спорит, из чего сшито ваше платье.

— Из шёлка, Анатолий Васильевич, — ответила Лиза. — И из терпения портнихи.

Бойков рассмеялся от души, и я воспользовался моментом. Открытый лист ещё в гостинице сложил вчетверо и спрятал во внутренний карман, а теперь незаметно вложил его графу в ладонь.

— Взгляните, когда будет минута, — сказал я тихо. — Нашёл у человека, который копал у меня возле купален. Подпись на нём не разобрать.

Граф развернул лист у меня за спиной, пробежал его глазами и убрал за борт фрака.

— Печать настоящая, — сказал он, почти не шевеля губами. — Подпись разберу, дайте мне два дня. И больше никому этот лист не показывайте.

— Не покажу.

— И вот ещё что, барон, — граф понизил голос. — Про вашего купца здесь уже болтают. Обухов, кажется? Весь Саратов знает, что он помолодел, а теперь знает и полстолицы. Здесь улыбаются шире, чем у нас в губернии, только и бьют потом больнее.

У колонны я разглядел грузного старика с багровым лицом, который опирался на трость обеими руками.

— Князь Карамышев, член Государственного совета, — сказал Бойков, проследив за моим взглядом. — Он уже дважды спрашивал меня о вас.

Княгиня Зарецкая подплыла к нам сама, когда Бойков отошёл поздороваться с кем-то из министров.

Было ей лет пятьдесят, бархат на ней лежал тяжёлыми складками, а на шее в три ряда сверкали бриллианты. Рядом с ней шла тоненькая девушка в белом, лет семнадцати, с высокой причёской и осиной талией.

— Барон Дубровский, — княгиня протянула мне руку для поцелуя и тут же подняла лорнет к глазам. — А это, стало быть, ваша невеста.