В доме мимо моих ног проскользнула знакомая артефактная крыса. Она взбежала по юбке и перебралась Ярине на плечо, обвив хвостом ворот.

— Через неделю у неё снова кончится заряд, — сказала друидка, не глядя на меня. — Садится быстрее, чем раньше.

— Понял намёк. Привезу.

Ярина сбросила шубу на лавку у входа, оставшись в одном платье из листьев. Листья, обвивавшие её ноги вместо сапог, распались в тот же миг и исчезли с пола без следа, будто их сдуло ветром. Новых она надевать не стала, в доме было тепло. Осталась босиком.

— Нам сюда, — она открыла следующую дверь.

За дверью оказалась большая мастерская. Ни печи, ни угла для жилья: верстаки, стеллажи с ящиками, инструменты по стенам в два ряда. На полке у двери стояли склянки с толчёным камнем, рядом лежали мотки проволоки; всё было разложено по местам, подписанное мелким почерком.

Жили они, стало быть, в соседних домах, а этот отдали под работу целиком.

За дальним верстаком, под самым окном, сидел пожилой мужчина.

В правый глаз у него был вставлен монокуляр на ремешке, и через него он рассматривал какую-то мелкую деталь, поворачивая её к свету пинцетом. Работой он был захвачен настолько, что нашего прихода не заметил, хотя дверь мы не притворяли.

Я постоял и понаблюдал за ним подольше. Такие вещи о человеке говорят больше всяких рекомендаций.

— Кондратий Фомич, — позвала Ярина. — Я привела барона.

Старик поднял голову, и монокуляр выскользнул и повис на ремешке.

Тут я и заметил, что открывается у него только один глаз. Левый оставался прикрытым, и веко над ним было гладким и запавшим, а лежало оно так давно, что мышца под ним успела привыкнуть.

— Всеволод Сергеевич! — он поднялся и вытер руки о фартук. — Уж не думал, что почтите нас присутствием.

— Прошу простить, что не смог встретить лично, — я подошёл и пожал ему руку, сухую и твёрдую, с мозолями на подушечках. — Были неотложные дела.

— Не переживайте, барон, — Кондратий Фомич махнул рукой. — Ваша протеже, — кивок в сторону Ярины, — оказала нам лучший приём из возможных. Впервые за мою жизнь нас принимают не в лучших комнатах, а в мастерской. Мастер большего и желать не смеет, доложу я вам.

— Неужто нигде так не селили?

— Нигде. Везде норовят подсунуть перину да занавески, а руки потом в этих занавесках ищи. Некоторые даже не в курсе что мастеру особое место надо. За едой, правда, приходится возвращаться к поместью, ну да мои помощники приноровились, вот и сейчас ушли за завтраком. Знал бы, что вы придёте, велел бы и на вас взять.

Этот человек понравился мне сразу. За месяцы в этом мире я насмотрелся на мастеров всякого рода, от печников до магов-целителей, и научился делить их надвое. Одни делают работу и ждут, когда она кончится. У других глаза горят, когда о работе заходит речь. Кондратий Фомич был из вторых. Даже монокуляр он уронил с сожалением.

На соседнем стуле у верстака лежала тряпичная кукла.

Я подошёл и взял её в руки.

Кукла была та самая, вся в пятнах от подвала, с косым швом на боку и с пуговицей вместо левого глаза. В руках у меня лежало всё, что осталось от Вельского, лекаря, который тридцать лет назад искал бессмертие.

Никаких признаков жизни кукла в моих руках не подавала. Она молчала с того дня, как наши души разделились, и сейчас в ней не было ни тепла, ни единого знака, что внутри кто-то есть.

— Любопытная вещица, — сказал за моим плечом Кондратий Фомич, и голос у него переменился. — Я давно её заприметил.

— Что вы в ней видите?

— Не вижу, — поправил он. — В том и штука, что не вижу ровным счётом ничего. Тряпка и тряпка, мастер шил второпях. Я её третий день рядом держу и всё поглядываю.

— И?

— И чувствую, — он потёр подбородок. — Есть в ней что-то. Как в комнате, где только что говорили, а ты вошёл, и все замолчали. Воздух другой.

Я кивнул.

— Граф Бойков мне сказал, — продолжал старик, — что от этой работы будет зависеть чуть ли не судьба всей губернии. Я его сиятельство двадцать лет знаю, и таких слов от него не слыхал ни разу. Оттого и поехал, бросив два заказа.

Я сел на край верстака, не выпуская куклу, и спросил прямо:

— Вы ведь уже поняли?

Кондратий Фомич поднял на меня свой единственный глаз и долго смотрел на меня.

— Конечно, — сказал он наконец. — Знания скрываются разве что в душе, Всеволод Сергеевич. Тело, которое вы у меня заказали, не для зверя и не для слуги. Такое делают под того, кому есть что сказать. Остальное меня не касается, и спрашивать я не стану, потому что за лишние вопросы в нашем ремесле платят глазом.

Он тронул пальцем запавшее веко, и на этом тема была закрыта.

— Пойдёмте, покажу, — добавил он. — Работа почти сделана.

За соседней дверью продолжалась мастерская, и там было просторнее и холоднее.

Посреди помещения на низком помосте стояла фигура деревянного человека.

Я обошёл её кругом дважды. Работа была анатомически точной, и это пугало. Передо мной стоял сухой сутуловатый старик обычного роста, с длинными кистями и узловатыми пальцами, какие достаются людям от долгой работы руками. Каждый ноготь ему вырезали отдельно, со своей лункой. Лицо ему сделали породистое и усталое, со впалыми щеками под высоким лбом, и морщины на этом лбу шли слоями самого дерева, без всякой резьбы поверх. Даже шея у него была стариковская, с натянутыми жилами.

— Не знаю, как он выглядел при жизни, — сказал Кондратий Фомич, — но, судя по слухам, примерно так.

Слухов о Вельском в губернии ходило немного. Мастер, стало быть, собрал из них лицо, и оно вышло куда благороднее, чем заслуживала репутация.

— Рассказывайте, — попросил я.

Старик заговорил, снова оживившись.

Суставы сделаны на двойных шарнирах из мореного дуба, и в каждом лежит серебряная нить, по которой пойдёт сила. Кисть собрана из двадцати семи частей, и каждый палец гнётся в трёх местах, по-человечески. Позвоночник набран из шестидесяти четырёх колец, нанизанных на живой стержень, и стержень этот Ярина вырастила сама из сердцевины той самой липы.

— Питаться оно будет энергией леса, — сказал Кондратий Фомич. — Напрямую, без накопителей и без камней, которые садятся раз в неделю. Вот тут ваша протеже и постаралась так, что я, признаться, крякнул. Я сорок лет делаю артефакты на кристаллах и считал, что иначе нельзя. А она взяла и пустила корень.

— Корень?

— Идёмте, покажу снизу.

Он присел на корточки у помоста, и я опустился рядом. Из-под пяток деревянного человека в пол уходили два тонких светлых корешка сквозь доски, в землю под мастерской.

— Пока стоит здесь, он кормится от вашего леса, — объяснил мастер. — Отойдёт на версту — корни отсохнут и отрастут новые, как только встанет. Я такого не видел и, скажу честно, не поверил бы, если бы мне это описали в письме.

— А сколько он проживёт? — спросил я, потому что вопрос этот был для меня главным.

— Липа без ухода стоит лет восемьдесят, — ответил мастер. — А с уходом и с вашей протеже я вам её и на двести обещаю. Сочленения будут изнашиваться, их придётся менять раз в десять лет, но это сделать сможет всякий, у кого руки на месте. Чертежи оставлю.

Забавно. Вельский искал бессмертия и получит в итоге тело из липы, которое проживёт дольше него самого.

Я поднялся и оглядел фигуру ещё раз. Работа была сделана отлично, и именно поэтому я ждал подвоха. Мастер с горящими глазами обычно сам тащит хозяина смотреть на итог. Но здесь речь о конце работы не шла.

— Кондратий Фомич. Что не так?

Старик вздохнул, и весь прежний азарт с него сошёл разом.

— Речевой аппарат, барон. Один-единственный узел, и на нём всё встало.

Он отошёл к верстаку у стены, развернул чертёж и придавил его углы двумя брусками.

Чертёж выглядел солидно, и понимал я в нём мало. Разрезы в трёх проекциях, подписи бисерным почерком и цифры, которые ничего мне не говорили. В центре листа была вычерчена деталь размером с грецкий орех, свёрнутая спиралью, и от неё шли выноски с пометками.