Расклад выходил скверный.

— Так отчего же ты сейчас, раз понял всё, Степану Анисимовичу не рассказал? — удивился Илька. — Сам ведь понимаешь, беда в станицу прийти может.

— Илька, сам посуди. Мы с тобой одни с разграбленного купеческого катера чудом выжили. Ты для них чужак. Я пришлый казак, пока без документов. Выбрались из самого бандитского логова, а теперь вдруг маньчжурские грамоты переводим. Да ещё тобой добытые. Чуешь, чем это пахнет?

Я посмотрел ему прямо в глаза.

— Как это будет выглядеть для окружного правления? Даже у моего крёстного вопросы появятся, и у атамана Огородника тоже. Нас первыми в шпионы и запишут.

— Твоя правда, Андрей, — кивнул Илька.

— Письмо до Хабаровки дойдёт быстро. Там люди головастые, с большими чинами. Без нас разберутся. Я видел сотню из Хабаровки, да и не одна она там, наверняка ещё отряды подтянуть могут. У Чжан Фэна ничего не выйдет. Только зубы себе обломает.

— Хорошо. Так тому и быть. Нам пора в гасян возвращаться.

— Бывай, Илька. Скоро свидимся. Анде от меня дополнительный кусок мяса докинь.

— Обязательно, — усмехнулся гольд.

Он махнул своим сородичам, и тройка таёжников бесшумно растворилась в зарослях, словно их здесь и не было.

Я вскочил в седло и пустил Грома намётом к Лончаково, вдогон своим.

Вечером, когда суета улеглась, Степан Анисимович собрал нас во дворе. Крёстный снял парадный чекмень, остался в простой холщовой рубахе и по-хозяйски оглядел подворье.

— Значит так, братцы. Праздники отгуляли славно, пора и честь знать. — Он присел на чурбак. — Крыши на сараях, да и на бане прохудились. На конюшне только и успели поправить. Зиму пережили, а в летние дожди потечь могут. Завтра струмент готовить будем. Пойдём артелью в тайгу корьё заготавливать. На всю станицу одним махом.

Олег тут же оживился:

— Батя, а ружья возьмём? Может, постреляем кого в тайге? Зайца там или козу выследим!

— Я тебе постреляю. Мы работать идём, кору драть, а не по лесу ради потехи шастать. Ружья возьмём для порядка. Но без моей команды или урядника чтоб ни-ни. Понял?

— Понял, бать, — вздохнул Олег.

Вечером, накануне выхода, я устроился под навесом и достал из холстины свои стрелы. Их нужно было довести до ума. Развёл в жестянке немного дёгтя и щепочкой аккуратно обмазал жилы у самых наконечников.

Таскать стрелы за поясом тоже не дело. Решил сделать себе колчан уже в лесу, если на привале выкрою минуту. Сейчас не успевал. В сидор сложил куски плотной сыромятной кожи, цыганскую иглу, шило и моток вощёной нити.

В тайгу собирались основательно. Степан Анисимович с Олегом готовили телегу. Я укладывал на дно топоры, двуручные пилы да широкие скобели, которыми кору со стволов драть будем. Следом крёстный закинул свёрнутые холстины для шалашей, походный чугунный котёл, полпуда соли и мотки верёвки.

Тётка Пелагея хлопотала в доме, собирая нам харч на несколько дней.

Наутро Лончаково проснулось раньше обычного. Мы с крёстным и Олегом вышли к правлению, где собирались казаки. У крыльца толпилась кучка пришлых: человек десять китайцев в синих куртках и коротких штанах, с длинными косами, заплетёнными на затылках. Рядом на земле лежали коромысла с плетёными с корзинами.

— Это ещё кто такие? — спросил я у Олега.

— Манзы-отходники, — ответил брат. — За работой пришли.

На крыльцо вышел атаман Огородник. Старший из китайцев, седой, с лицом, похожим на печёное яблоко, шагнул вперёд. Кланялся, лопотал вперемешку то на своём, то на русском. Просил дозволения на работу наниматьсся.

Атаман выслушал, окинул взглядом колпаков. Так у нас казаки на Кубани, Тереке и Дону крестьян называли, которые приходили в станицы на отхожий промысел.

— Добре. — Огородник махнул рукой. — Ставьте лагерь у старой протоки. За порядок головой отвечаешь. Чуть что не так, выгоню всех взашей, а с тебя спрошу в три счёта.

Манза снова начал бить поклоны.

Степан Анисимович подошёл к атаману.

— Что-то поздно в этом году пришли, — заметил крёстный, глядя на китайцев. — Обычно со сходом снега уже тут как тут.

— Видать, своих бандитов боятся, эти-то мирные, — ответил атаман. — Ну да нам рабочие руки, глядишь, будут не лишние.

— Тоже верно. Как из тайги вернёмся, найму парочку. Навоз из конюшни покидать, заборы подправить, плотницкие дела накопились. У них это споро выходит, и берут недорого.

— Крёстный, а эти манзы не хунхузы часом? — спросил я. — Переоденутся работягами, выведают, кто где живёт, а ночью учинят что-нибудь.

Степан Анисимович махнул рукой и добродушно усмехнулся:

— Окстись, Андрей. Эти, почитай, четвёртый год к нам ходят. Знаем их давно, всех и каждого. Вон тот, с мотыгой на плече, это Ли. Мы его Лёшкой кличем. У нас на базу не раз работал. Добрый мужик, работящий. Тут без подвоха.

У правления строилась наша артель. Шли не все. Границу оголять никак нельзя. Часть казаков оставалась в дозорах, секретах и в самой станице. Старшим над артелью атаман назначил крёстного, а урядника Гордеева определил ему в помощь. Малолеток приготовительного разряда набралось шестеро: мы с Олегом, Сашка Меренский, Прохор Мельников, Илюха Бортеньев да Митька Медведовский.

— Ну, братцы, не зевать! — гаркнул нам урядник Гордеев, поправляя портупею.

Артель двинулась со станичной площади к лесу. Впереди шли старшие казаки с берданками за спинами, за ними, поднимая пыль, катились пустые телеги под корьё, а мы замыкали колонну и сдерживали коней.

Едва углубились в тайгу, навалился гнус. Жара стояла сильная, ветра почитай не было. Мы наглухо завязали вороты исподних рубах под рабочими чекменями, шеи обмотали пропитанными дёгтем холстинами, порты туго заправили в голенища сапог. Лица и руки измазали дёгтем, смешанным с медвежьим салом. Дышать было тяжко, зато мошка не лезла в глаза и рот.

Только после полудня мы вышли к месту заготовок: в глухой лиственничник вперемешку с ельником, раскинувшийся в распадке у безымянной речушки.

— Стой! Приехали! — скомандовал Степан Анисимович, осаживая Абрека. — Телеги в круг. Коней распрячь, стреножить, пусть пасутся. Малолетки, айда за лапником и дровами.

Урядник Гордеев велел запалить по краям лагеря дымокуры. В огонь бросили сухой трутовик-чагу. Едкий дым отбивал мошкару от лошадей.

Полевой кухней у нас ведал хромой казак дядька Семён. Он соорудил костровище, подвесил чугунный котёл и наполнил его водой из ям-отстойников у еловых корней. Вода была чистейшая, не то, что речная, ещё мутная после половодья.

Как закипело, он бросил в котёл куски солонины, а потом засыпал чумизу. Улучив время, Семён Семёнович сделал надрез на коре большой берёзы, вставил деревянный желобок, примотал его к стволу и подставил берестяной туесок под берёзовый сок.

Старшие казаки, не теряя времени, взялись за топоры. Валка леса пошла лихо. Строевой лес не трогали. Степан Анисимович лично выбирал подходящие деревья.

Казаки подрубали стволы так, чтобы те падали, не ломая соседние. Звонкие удары топоров эхом разносились по распадку, а потом очередная лиственница с протяжным треском рушилась на землю. Наша задача была проще: обрубать со сваленных лесин сучья. Работа вроде нехитрая, но руки с непривычки быстро наливались тяжестью.

Пока на костре томилась пшённая каша, дядька Семён взял себе в подмогу Митьку Медведовского, и они сложили на берегу речушки походную баню. Из гладких голышей вывели каменку, набили внутрь пихтового сушняка и развели огонь, чтобы к вечеру камни накалились докрасна.

Когда спина уже промокла от пота, крёстный скомандовал остановить работы.

— Любо, братцы, потрудились! Пора и кости пропарить! — ухмыльнулся Гордеев.

Угли длинными жердями выгребли в реку, золу присыпали песком. Над раскалённой каменкой поставили низкий шалаш, накрыли его холстинами, привалили лапником, края прижали камнями. Внутри тоже устелили пихтой. Степан Анисимович первым протиснулся под полог. Гордеев плеснул ковш воды на красные камни, и из щелей повалил густой пар. Парились по очереди, быстро, чтобы жара хватило на всех. Потом вываливались наружу и с разбегу прыгали в холодную речушку.