Соня Недосып

Вторая жизнь

Глава 1. Десять лет спустя

В прошлой жизни, когда он впервые протянул мне эти бумаги, я рыдала, пока горло не начало саднить кровью. Я ползала на коленях. Я умоляла.

Десять лет спустя я умерла одна в стерильной палате хосписа.

А теперь я проснулась и смотрю на те же самые документы на его полированном столе из красного дерева. И не плачу. Я просто прошу ручку.

Переход из смерти в жизнь — это не тоннель с белым светом и не хор ангелов. Это тошнота. Резкий, жестокий рывок где-то в солнечном сплетении, будто кабина лифта внезапно сорвалась вниз. Я распахнула глаза. Вдох обжёг горло — такой жадный, словно я захлёбывалась воздухом.

Я ждала, что вдохну стерильную вонь йода — запах хосписной палаты. Ждала ритмичного, мучительного писка кардиомонитора, отсчитывающего жалкие последние минуты моей тридцативосьмилетней жизни.

Вместо этого лёгкие наполнились острой, терпкой свежестью молотого кофе и горьковатым привкусом чуть подгоревшего тоста.

Мои руки взметнулись к лицу. Кожа была упругой, мягкой, полной жизненных сил. Я впилась ногтями в щёки, ожидая нащупать провалившиеся скулы и впадины — то, что осталось от женщины, которую сожрали рак желудка и бесконечные годы стресса. Но под пальцами была только нежная, податливая плоть молодости.

Я стояла на кухне. Не просто на кухне — в нелепо-роскошном, неприлично дорогом поместье Морганов. Столешница холодила кожу: калакаттский мрамор, твёрдый и безжалостный. Под ногами — паркет из цельного дуба. А напротив, через огромный кухонный остров, стоял он.

Кристиан Морган. Поправлял манжеты своего безупречного темно-синего костюма.

Дыхание перехватило. Призрачная боль в желудке — та самая опухоль, что иссушила меня в прошлой жизни, — дёрнулась, как нерв, который уже должен был отмереть, но всё ещё помнил агонию.

Я вцепилась в край мраморной столешницы. Лёд проступил сквозь тепло моих ладоней. Я сжала пальцы так сильно, что костяшки побелели, словно в кровоподтёках.

Я жива. Я реальна. Я здесь.

— Рена, ты вообще меня слушаешь?

Его голос. Тот самый бархатный баритон, от которого когда-то сердце билось в груди, словно пойманная птица. Сейчас он звучал как белый шум. Как радиостанция, которую я больше не хочу настраивать.

Я подняла на него глаза. Ему снова тридцать два. Острый, точеный подбородок, безупречно уложенные тёмные волосы, лёгкая серебристая седина на висках — та самая, которую он вечно ненавидел, но которая сводила с ума половину женщин в городе. От него пахло сандалом, дорогой химчисткой и… едва уловимым, липким следом ванили.

Глава 2. Ты сильная. Ты справишься

Ваниль.

Это слово ударило меня с физической силой, будто кто-то заехал ладонью по лицу. Ваниль не была его запахом. Это был аромат Дейзи. Её фирменные духи. Те самые, что въедались в воротнички его рубашек последние два года нашего брака. Тогда я была слишком наивна, слишком боялась его потерять, чтобы назвать вещи своими именами.

Я опустила взгляд на мраморную столешницу. Между нами лежала толстая папка из манильской бумаги. Из-под краёв выглядывали листы плотного кремового цвета. На цифровом табло духовки горела дата: 14 октября 2016 года.

В голове зашумело — мысли путались, силясь склеить воедино невозможную реальность этого момента. Я знала этот день. Я уже прожила его. Это было утро, когда он окончательно меня сломал. В прошлой жизни в это самое утро я рухнула на колени прямо на этот пол, вцепившись в накрахмаленную ткань его брюк, и рыдала до черноты в глазах. Я умоляла его передумать. Я обещала быть лучше, тише, покладистее. Я унизила себя до самых глубин, до костного мозга. А он смотрел на меня сверху вниз с холодной, клинической жалостью.

— Я попросил Фокса подготовить документы, — сказал Кристиан, и его голос перешёл в ту отрепетированную, скорбную интонацию, которую люди используют на похоронах. Это было совершенно неискренне.

— Думаю, будет лучше, если мы решим всё цивилизованно. Мы поженились слишком молодыми. Мы выросли в разных людей. Ты и сама это знаешь.

Я смотрела на его двигающиеся губы. На наглость этого сценария. «Мы выросли в разных людей». В переводе: я вырос в миллиардера, а ты осталась скучным, неудобным напоминанием о моём скромном прошлом.

— Дейзи...

Он сделал паузу, изобразив тяжёлый вздох, и отвернулся к панорамному окну во всю стену, уставившись на идеально подстриженный газон.

— Дейзи понимает меня так, как ты сейчас просто не способна. Она ранимая, Рена. Я ей нужен. А ты сильная. Ты справишься.

Глава 3. Любила до смерти — теперь просто устала

В прошлой жизни эти слова вспороли меня, как нож. Сама мысль о том, что моя стойкость и есть причина, по которой я оказалась расходным материалом. Потому что я не рыдала при каждой мелкой неприятности. Потому что я держала его за руку в бессонные ночи, когда он строил свой стартап в тесном гараже. Внезапно я превратилась в рабочую лошадь, а не в выставочного пони. А он был готов к выставочному пони.

Странное, пузырящееся ощущение поднялось в груди. Я приняла его за панику. Я ждала, что сейчас защиплет в уголках глаз, ждала знакомого удушающего спазма в горле. Но это была не паника.

Это был смех.

Тихий, сдавленный смешок вырвался из моих губ. Я прижала ладонь ко рту, искренне удивлённая этим звуком. Хриплый, циничный и абсолютно лишённый тепла. Брови Кристиана нахмурились. Его спектакль дал сбой. В его сценарии не было места смеху.

— Я знаю, для тебя это шок, — сказал он, делая полшага назад. Голос стал жёстче. — Но истерическое отрицание ничего не изменит. Я не буду с тобой бороться, Рена. Но я и не останусь.

Я опустила руку. Посмотрела на папку. Потом на него. На человека, которому я буквально отдала свою жизнь. На человека, который, когда я умирала в хосписе через десять лет, не смог даже прервать свой корпоративный выезд в Аспене, чтобы попрощаться. Вместо этого он прислал фруктовую корзину и младшего юриста из своей команды, чтобы те занялись моими останками.

Я не чувствовала любви. Я не чувствовала даже той кинематографичной, всепожирающей ненависти. Я чувствовала только усталость. Глубокую, костную, сокрушающую душу усталость.

Глава 4. Я даже читать не буду

— У меня нет ручки, — сказала я.

Голос прозвучал хрипло, словно я не пользовалась им годами. Кристиан моргнул. Его красивое лицо на мгновение остолбенело.

— Что?

— Ручка, Кристиан, — я постучала указательным пальцем по плотной кремовой бумаге. — У меня её нет. А у тебя?

Тишина растеклась по огромной кухне, нарушаемая лишь низким, дорогим гулом холодильника Sub-Zero. Кристиан смотрел на меня так, будто я заговорила на языке, которого он не знал. Его взгляд метался от моего лица к папке и обратно — он пытался найти в этом насмешку, он искал ту истеричную, цепляющуюся жену, к которой он морально готовился последнюю неделю.

— Рена, — начал он, голос стал осторожным, ощупывающим. — Ты... Ты даже не прочитала ничего.

— Мне и не нужно.

Я подалась вперёд, опершись ладонями о холодный мрамор. Посмотрела ему прямо в глаза.

— Хочешь уйти? Я тебя отпускаю. Дай мне ручку.

Его рука потянулась к внутреннему карману пиджака — чисто мышечная память. Он достал тяжёлую чёрную ручку Montblanc. Подарок, на который я копила шесть месяцев, когда он получил первый раунд посевного финансирования. Я узнала серебряную отделку. Узнала едва заметную вмятину на колпачке — от того дня, когда он уронил её на асфальт возле нашей старой паршивой квартиры.

Он протянул её мне, застыв на полпути через остров. Колебался.

— Рена, Фокс потратил на это много времени. Нам нужно обсудить условия. Дом, машины, твоё содержание...