— Подожди. Ты хочешь сказать, что уже продумала стабилизацию?

Я пожала плечами, стараясь скрыть внезапный, предательский трепет в груди.

— Пока только теоретически.

— Элис, это потрясающе!

Она улыбнулась так лучезарно, что я на мгновение просто забыла, как нужно отвечать на подобные слова. Весь мой привычный щит из самоиронии и отстранённости, который я так тщательно выстраивала годами, дал глубокую трещину. Холод подвала вдруг перестал существовать, вытесненный странным, почти лихорадочным теплом.

— Ничего потрясающего, — пробормотала я, отводя взгляд. — Расчёты ещё сырые.

— Но идея-то есть, — Камилла чуть склонила голову набок, не сводя с меня пристального, изучающего взгляда.

— Идей у меня много, — уже смелее добавила я, чувствуя, как внутри разгорается давно забытое чувство гордости.

— Тогда почему я впервые о них слышу?

Я снова отвела взгляд, чувствуя себя разоблачённой, словно она видела меня насквозь, до самого дна моего одиночества.

— Потому что обычно людям это неинтересно.

Камилла немного помолчала, обдумывая свои слова, а затем, совершенно естественно, отодвинула стул и села напротив. Она придвинулась чуть ближе, чем того требовали приличия, и я снова почувствовала этот дурманящий аромат экзотических цветов.

— Мне интересно, — произнесла она, глядя мне прямо в глаза.

Я посмотрела на неё, чувствуя, как сердце пропускает удар.

— Правда?

— Правда.

Она снова перевела взгляд на чертёж, и я заметила, как её пальцы едва заметно, коснулись края стола.

— Знаешь, что я думаю? Тебе не стоит прятать такие вещи.

Я нервно усмехнулась, чувствуя, как внутри нарастает привычное, почти животное желание сбежать, спрятаться за стенами своей отстранённости.

— Я не прячусь.

— Прячешься, — отрезала она, но без тени злости. В её тоне звучало что-то вроде мягкого наставления.

— Нет...

— Элис.

В её голосе не было ни капли насмешки. Только спокойная, почти неоспоримая уверенность, которая заставляла меня слушать и, что самое страшное, соглашаться.

— Ты сидишь одна в самом тёмном углу библиотеки и инстинктивно закрываешь расчёты рукой, как только кто-то подходит. Если это не значит «прятаться», то я даже не знаю, что тогда.

Я замерла, не находя, что ответить. Все мои аргументы, вся моя выстроенная годами защита рассыпались, как карточный домик, перед её пугающей проницательностью. Я вдруг почувствовала себя совершенно обнажённой, несмотря на плотную ткань одежды.

Камилла мягко улыбнулась, и эта улыбка была похожа на слишком яркий, почти ослепляющий свет, который медленно, но неотвратимо разгонял привычный мрак моего угла.

— Ты просто не привыкла, что кому-то может быть искренне интересно то, что происходит у тебя в голове.

От этих слов внутри что-то неприятно и одновременно сладко дрогнуло. Это было похоже на резкий, обжигающий вдох после долгого пребывания под водой. Наверное, она была права.

— Ты должна показывать свои работы, — продолжила она, подавшись чуть вперёд, сокращая расстояние между нами. — Хотя бы иногда.

— А если они окажутся глупыми? — мой голос прозвучал тише, чем мне хотелось бы.

—Тогда тебе об этом непременно скажут, — просто ответила она, и в этой простоте была такая поддержка, которой мне не хватало все годы учёбы.

Я нахмурилась, пытаясь вернуть себе остатки привычной отстранённости.

— Очень ободряюще.

Камилла звонко рассмеялась, и этот звук эхом разнёсся по притихшим залам библиотеки, заставляя старого библиотекаря нахмуриться.

— Хорошо. Тогда попробую иначе. Если ты будешь ждать момента, когда всё станет идеально, ты никогда ничего никому не покажешь, Элис.

Она снова подалась вперёд, сокращая дистанцию до минимума, и уверенно постучала пальцем по моему чертежу, прямо по той самой линии второго контура.

— А это слишком интересная вещь, чтобы позволять ей пылиться в тёмном углу.

Я почувствовала, как губы против моей воли растягиваются в слабой, невольной улыбке.

— Ты всегда так разговариваешь с незнакомыми людьми?

— Только с теми, у кого есть реальный шанс однажды переписать учебники, — она подмигнула мне, и в этом жесте было столько обезоруживающей уверенности, что я на мгновение ей поверила.

Я фыркнула, стараясь скрыть смущение.

— Ты преувеличиваешь.

— Возможно, — Камилла легко поднялась из-за стола и изящным движением поправила рукав своего безупречного наряда. — Но я всё равно хочу посмотреть, чем эта история закончится.

Она уже собиралась уходить, когда вдруг обернулась, остановившись между стеллажами.

— И, Элис?

— Да?

— В следующий раз не прячь чертежи, когда я подойду.

Я кивнула, чувствуя, как сердце всё ещё бьётся чуть быстрее обычного.

— Постараюсь.

Она улыбнулась — той самой, обволакивающей улыбкой — и окончательно исчезла между высокими рядами книг.

Я ещё долго смотрела ей вслед, в пустоту коридора, где всё ещё витал аромат экзотических цветов. В тот вечер я впервые в жизни подумала, что, возможно, всё-таки не зря трачу столько бессонных ночей на свои безумные расчёты. Впервые кто-то увидел в них не бессмысленные каракули, а нечто стоящее. Интересное. Ценное.

Мне до боли хотелось верить, что Камилла увидела во мне ту искру, которую не замечал больше никто в этом сером мире.

Тогда я ещё не знала, насколько дорого мне обойдётся эта вера.

Глава 3

Люди — социальные существа. Как бы мне ни хотелось убедить себя в обратном, я тоже нуждалась в ком-то. Просто осознала это слишком поздно, когда стены моего одиночества уже были снесены.

Я наивно полагала, что мне достаточно чертежей, старых книг, запаха новой бумаги и тишины глубокой ночи, когда весь мир замирает, оставляя меня наедине с эфиром. Оказалось, что тишина может стать невыносимой, если в ней нет кого-то, кто разделит с тобой твой восторг.

Чужое восхищение сыграло со мной злую шутку. Оно пробудило во мне голод, о существовании которого я даже не подозревала. Моё эго, долгое время спавшее в тени, вдруг потребовало признания, и Камилла стала единственным поставщиком этого яда. Её сияющий взгляд, её привычка спрашивать: «Что ты придумала сегодня?», её искренняя радость даже самым сырым, нелепым наброскам — всё это стало моим новым кислородом.

Я даже не заметила, в какой момент мои идеи перестали принадлежать мне. Они обретали смысл только тогда, когда отражались в изумрудных глазах Камиллы. Без её одобрения чертежи снова становились просто линиями на бумаге.

Она глубоко забралась мне под кожу, пустила тонкие, удушающие корни, которые постепенно переплелись с моими собственными мыслями. Я больше не знала, где заканчиваются мои желания и начинаются её ожидания.

А взамен я была готова на всё: на то, чтобы часами выслушивать её бесконечные жалобы, даже когда голова раскалывалась от недосыпа; бросать собственные дела на самом интересном месте, стоило ей только позвать; прощать мелкие, едкие обиды, которые раньше показались бы мне недопустимыми.

Я даже не замечала, как постепенно, по крупицам, она заставляла меня чувствовать себя обязанной. Ведь когда-то она первой подошла ко мне. Когда-то именно она выделила меня из серой, безликой массы студентов и решила заговорить. И мне казалось, что за этот милосердный жест я должна быть ей благодарна до конца своих дней.

Поэтому, когда Камилла начала задавать слишком много вопросов, я не увидела в этом ничего странного. Мне казалось, что это всего лишь продолжение её искреннего интереса, её способ стать ещё ближе.

— Что ты сейчас разрабатываешь? — спросила она, облокотившись на край стола. Она не просто смотрела — она внимательно, почти пристально наблюдала за тем, как моё перо выводит линии на бумаге, словно пыталась считать формулу прямо с моих движений.

— Ничего особенного. Пока только теория, — ответила я привычно кратко, даже не подозревая, что каждое моё слово сейчас проходит через холодный фильтр её анализа.