Мой собственный дар казался мне каким-то неполноценным. Недоразвитым. Я не могла путешествовать на большие расстояния или одним движением оказаться в другой части Этерваля. Даже внутри города мои возможности были жёстко ограничены: только знакомое место, короткая дистанция и предельно точные координаты точки выхода. И людей с собой я брать не могла. Стоило добавить в портал второе живое существо, как пространство вокруг становилось неподъёмным, тяжёлым, словно я пыталась протащить через игольное ушко огромный гранитный валун. Силы уходили настолько стремительно, что после пары попыток хотелось просто свернуться калачиком на полу и больше никогда не вставать.

Но у моего «неудачного» дара всё-таки были свои преимущества. Я очень хорошо чувствовала расстояние. Особенно короткое.

Я могла взять карандаш и провести от руки линию заданной длины, не пользуясь ни линейкой, ни каким-либо другим измерительным прибором. Мой взгляд работал с пугающей точностью: стоило мне сфокусироваться на объекте, как пространство вокруг него превращалось в прозрачную сетку координат. Я определяла расстояние между двумя точками почти мгновенно, одним лишь коротким импульсом в сознании.

Мои чертежи всегда получались безупречными, точными до последнего миллиметра. О, сколько же серебряных я выиграла на спорах со студентами во время учёбы! Я до сих пор помню выражение лица того заносчивого отличника с первого курса, когда он с уверенностью вложил свою ставку, а я просто поставила точку там, где она должна была быть, даже не взглянув на разметку. Его лицо в тот момент стоило каждой потраченной на этот спор монеты.

К концу обучения я и вовсе забросила линейку в самый дальний угол стола. Она стала мне не нужна. Я просто чувствовала поверхность бумаги, ощущала, где должна пройти линия и в какой именно момент её нужно оборвать. Пространство вокруг меня было как открытая книга, которую я умела читать без ошибок.

Однако не всё было так гладко. Мою курсовую по теории пространственных переходов завернули ещё на старте. Тема была слишком масштабной, почти запредельной для студенческой работы. Преподаватели смотрели на мои расчёты как на бред сумасшедшей или плод чрезмерного воображения. Чтобы довести её до полноценного научного труда, потребовались бы месяцы, а то и годы кропотливого труда, а мне нужно было успеть сдать достойный доклад в срок.

Преподаватель с лёгким, почти снисходительным сочувствием в голосе предложил выбрать что-нибудь попроще. Я, конечно, согласилась. Смиренно кивнула, нацепив на лицо маску прилежной ученицы, и выбрала безопасную, скучную тему, которая не вызывала бы лишних вопросов. А потом... я просто продолжила работать над своей теорией втайне от всех. Потому что формальный отказ от курсовой ещё не означал капитуляцию перед системой.

Я всё равно грезила о том дне, когда смогу совершить настоящий прорыв и создать первый стационарный портал. Устройство, способное не просто на несколько секунд разорвать пространство между двумя точками, а удерживать стабильный, живой переход столько, сколько потребуется. Сделать шаг из одной части мира в другую так же естественно, как перейти из комнаты в комнату.

Теоретически всё выглядело обманчиво просто. Практически — это было совершенно, абсолютно безумно. Такой портал должен был обладать колоссальной пропускной способностью. Он должен был сплетать и удерживать огромные, яростные объёмы эфира, которые ревели бы в каналах, словно запертые звери, и не рассыпаться в прах под собственной нагрузкой. Если представить мой врождённый дар в виде крошечной мошки, то будущая портальная станция должна была обладать мощью разъярённого слона.

И это я ещё сильно упрощала, сознательно закрывая глаза на часть рисков. Всё упиралось в энергию, в её бесконечный цикл: накопление, аккумуляция, преобразование, стабилизация. Правильный резонанс эфирных потоков. Безупречная геометрия контура. Коэффициент потерь, который нельзя было игнорировать даже на долю процента. И ещё миллион мельчайших деталей, каждая из которых могла в любой момент превратить великолепную теорию в очень дорогой и эффектный способ взорвать лабораторию вместе с самой собой.

Но я всё равно продолжала. Ночами напролёт я перерисовывала схемы, вчитываясь в каждую формулу до рези в глазах. Потому что была уверена: решение существует. Нужно было только его найти.

Глава 2

Я сидела в самом дальнем углу библиотеки — там, где тяжёлый запах старой бумаги смешивался с едкой сыростью каменных стен, а свет от единственной надсадно гудящей лампы едва дотягивался до моих чертежей. Я была в своей стихии: линии, расчёты и бесконечные, почти фанатичные попытки приручить эфир. Холод подвала пробирался под кожу, но я почти не замечала его, полностью погружённая в танец формул.

— Ты снова пытаешься переписать законы мироздания в одиночестве? — голос прозвучал неожиданно, как резкий щелчок пальцев в абсолютной тишине.

Я вздрогнула, и чернильница опасно качнулась, едва не залив мои записи огромной кляксой. Над моим столом, бесцеремонно нарушая все границы моего личного пространства, склонилась девушка. Камилла Азур.

Я знала её в лицо, хотя прежде мы почти не разговаривали. Уверенная, почти царственная осанка, безупречно уложенные волосы и изумрудные глаза, в которых сейчас плясали искорки искреннего, почти хищного любопытства. Она выглядела так, будто совершенно случайно забрела не в эту пыльную, забытую богом библиотеку, а на какой-нибудь роскошный светский вечер, и само её присутствие здесь казалось какой-то сюрреалистичной ошибкой.

— Я просто... уточняю коэффициент потерь, — пробормотала я и машинально прикрыла рукой свои расчёты, пытаясь спрятать их от чужого взгляда.

Камилла тихо усмехнулась. В этом звуке не было насмешки, скорее — какое-то мягкое, обволакивающее понимание, которое почему-то заставило меня почувствовать себя разоблачённой.

— Конечно. А я просто случайно оказалась в самом дальнем углу библиотеки, — она иронично приподняла бровь.

Затем она обошла стол и, не дожидаясь моего согласия, заглянула в записи.

— Можно? — вопрос прозвучал скорее как формальность, чем как реальная просьба.

Я едва заметно кивнула, чувствуя себя совершенно безоружной перед её уверенностью. Камилла мягко, почти невесомо отодвинула мою руку и склонилась над схемой. В тот же миг меня накрыло ароматом каких-то экзотических цветов — густым, приторно-сладким запахом, который агрессивно вытеснял привычную пыль, запах чернил и застарелую сырость библиотечных стен. Этот аромат казался чужеродным, почти удушающим в этом подвале.

Несколько секунд она молчала. Тишина затянулась, стала почти осязаемой, плотной. Я уже приготовилась услышать что-нибудь колкое про бессмысленные каракули или излишнее рвение. Вся моя суть внутренне сжалась, ожидая привычного удара, который обычно следует за любой попыткой быть оригинальной.

Но вместо этого Камилла тихо, почти благоговейно произнесла:

— Боже…

Она медленно провела пальцем над одной из линий, не касаясь бумаги, словно боялась спугнуть хрупкую гармонию моих расчётов или оставить след на чём-то слишком ценном. В этом движении была странная, пугающая бережность.

— Это ты сама придумала? — её голос стал тише, в нём появилось то самое жадное напряжение, которое бывает у коллекционеров, обнаруживших редчайший экземпляр.

— Да, — ответила я, и мой голос прозвучал предательски неуверенно, почти жалко. Но в глубине души я почувствовала странный, почти болезненный укол облегчения: меня наконец-то увидели.

— А зачем здесь второй контур?

Я замялась, чувствуя, как к щекам приливает жар. Я не привыкла, чтобы кто-то всерьёз анализировал мои схемы, а не просто называл их «безумием».

— Он должен стабилизировать переход, если эфир начнёт распадаться на границе… — я замолчала, ожидая, что она сейчас рассмеётся или просто потеряет интерес.

Но Камилла резко подняла на меня глаза. В их изумрудной глубине вспыхнуло что-то острое, почти хищное, но приправленное искренним, почти фанатичным восторгом. На мгновение мне показалось, что она смотрит не на меня, а сквозь меня — прямо на те возможности, которые открывали мои записи.