Александра Никишаева

Портал к тебе

Пролог. Последний день

Окна маленькой, вызывающе неуютной кофейни выходили прямо на исполинское офисное здание с ослепительной вывеской «Серебряные цеха». Столики здесь были тощими и шаткими, кофе — горьким, с привкусом жжёного зерна, а стулья настолько твёрдыми, что тело инстинктивно протестовало против каждой минуты пребывания здесь. Я сжимала в пальцах картонный стакан, который давно перестал отдавать тепло, но продолжала держать его, словно этот холодный напиток был единственным, что удерживало меня в реальности. Я не случайно выбрала это место. Мне нужно было видеть здание напротив.

Оно буквально кричало о деньгах, о неоспоримой власти, об успехе, который измерялся не идеями, а количеством этажей, холодным блеском мрамора и бесконечными нулями на банковских счетах. Здание принадлежало одному из богатейших людей Астериона — Рейнару Ван-Голду. И, по иронии судьбы, моему главному конкуренту.

Передо мной лежала смятая стопка бумаг. Контракт. Не оригинал, конечно. Всего лишь жалкая копия. Оригинал — не для женщин. По крайней мере, именно так отрезал бы Дэмиан, если бы я рискнула попросить его показать документ. Он всегда умел упаковать тотальный контроль в обёртку искренней заботы.

Я перечитала эти строки уже в десятый раз, и каждый раз буквы превращались в приговор. Дэмиан Скотт, мой муж, продал наш портальный бизнес Рейнару Ван-Голду. Наш бизнес.

Я смотрела на первую страницу контракта, и буквы начали медленно растворяться, уступая место воспоминаниям. Я видела нашу первую мастерскую — крошечную, пропахшую старым металлом и озоном, где пыль танцевала в узких лучах света. Помню, как дрожали пальцы, когда я впервые разложила перед Дэмианом чертежи своей теории пространственных переходов. Это были лишь наброски, безумные гипотезы, которые любой другой назвал бы бредом.

Но Дэмиан... он смотрел на меня так, словно я была единственным живым существом в этом сером городе. В его взгляде было столько восхищения, что у меня перехватило дыхание.

— Твой талант — настоящее чудо, Элис, — прошептал он тогда, касаясь моей руки. Его пальцы сжали мою ладонь — нежно, но с какой-то странной, почти собственнической уверенностью. — Просто мир пока не готов его увидеть. Ты слишком хрупкая для этой мясорубки. Позволь мне быть твоим голосом. Позволь мне защитить тебя.

Я поверила. Поверила каждому слову, каждой интонации, каждой обещающей улыбке. В тот момент я решила, что нашла своего единственного союзника в мире, который, как оказалось, всегда смотрел на меня свысока.

Я снова перевела взгляд на холодные строки контракта. Теперь эта фраза про «защиту» звучала как изощрённое издевательство. Он не защищал меня. Он просто выстраивал вокруг меня стены, кирпич за кирпичом, чтобы я не видела, как он методично обкрадывает меня день за днём, превращая мой гений в свою валюту.

Дело, которому я отдала больше десяти лет своей жизни. Десять лет, которые я обменяла на хроническую бессонницу, вечные синяки под глазами и фанатичную веру в то, что однажды мир изменится. Когда я только начинала работать над первыми портальными станциями, я была для всех лишь «странной девочкой с безумными идеями». В меня не верил никто: ни чопорные профессора Академии, ни коллеги, прятавшие за спинами насмешливые улыбки, ни инвесторы, захлопывавшие передо мной двери, едва взглянув на мои расчёты.

Никто, кроме Дэмиана и Камиллы. Они были моей единственной опорой. Дэмиан стал тем, кто разглядел искру в моих чертежах, убедив меня, что мои идеи — не бред сумасшедшей, а реальное будущее. А Камилла... она была моей тихой гаванью, единственным местом, где можно было просто дышать, не боясь осуждения. Тогда эта тишина казалась мне спасением. Сейчас она кажется пугающей.

Они были рядом, когда я до рассвета сжигала глаза над бесконечными формулами; когда первая установка с оглушительным грохотом взорвалась прямо в лаборатории, засыпав меня стеклом и копотью. Я до сих пор помню тот тонкий, почти незаметный шрам на запястье — память о дне, когда я чуть не потеряла руку, но обрела первый работающий прототип. Они были здесь, когда я месяцами билась над стабилизатором, который отказывался работать, словно издеваясь надо мной; когда отчаяние становилось таким густым, что его можно было коснуться рукой, и хотелось просто всё бросить; когда я плакала от бессилия, захлёбываясь в собственной беспомощности, а затем, вытерев слёзы, снова и снова возвращалась к расчётам, веря, что эта жертва имеет смысл.

Они были рядом. По крайней мере, я была уверена в этом каждой клеткой своего тела.

И вот теперь, спустя десятилетие упорного труда, тысячи бессонных ночей и сотни провалов, в тот самый момент, когда мы стали крупнейшими портальными магнатами страны, Дэмиан решил, что наше дело себя исчерпало. Он просто выставил его на продажу. В одностороннем порядке. Стирая меня из этой истории одним росчерком пера, словно я была досадной опечаткой в его идеальном бизнес-плане.

Я снова посмотрела на последнюю страницу контракта. Сумма была заоблачной, ослепляющей, такой огромной, что казалась почти неприличной. Рейнар не поскупился на количество нулей в графе «оплата». Цифры сливались в бесконечную холодную линию. Под ними стояла размашистая, самоуверенная подпись Дэмиана, а рядом — витиеватая, ледяная подпись Рейнара.

Я должна была радоваться. За эти деньги можно было купить новый дом, оборудовать лабораторию, о которой я даже не смела мечтать. Нет, несколько лабораторий. Можно было вообще больше никогда не работать, до конца дней утопая в роскоши и покое. Но глядя на эти цифры, я вдруг осознала: это была цена моего рабства. Стоимость десяти лет моей жизни, упакованная в красивую бумагу.

Только от этого почему-то мне стало трудно дышать. Воздух в кофейне внезапно стал вязким, тяжёлым, словно я пыталась вдохнуть густой кисель. Звуки улицы за окном вдруг стихли, сменившись оглушительным звоном в ушах, и мир вокруг сжался до размеров этого жалкого, шаткого столика.

Я медленно провела пальцем по строчке с подписью Дэмиана. Моя рука дрогнула.

Моё имя там не стояло. Ни в одной строчке, ни в одном примечании. Хотя, если быть честной, за последние десять лет я слишком привыкла к этому отсутствию. Я сама приучила себя к мысли, что моё имя — лишняя деталь в идеальном механизме нашего общего успеха.

Дэмиан был убеждён, что женщине никогда не добиться тех же высот, что и мужчине. Он твердил об этом мягко, с той самой обезоруживающей заботой, которая заставляет верить в искренность. Он не кричал, не запрещал — он просто создавал вокруг меня кокон из «благих намерений», убеждая, что мир слишком груб для меня. Частично я разделяла эту истину, принимая её как закон природы, и поэтому не сопротивлялась, когда он патентовал все мои разработки на своё имя. В конце концов, мы ведь были семьёй. А в семье, как он любил повторять, всё общее. Только вот «общее» всегда почему-то оказывалось его личным.

По мнению Дэмиана, удел женщины заключался в том, чтобы оберегать домашний очаг и воспитывать детей, а не бегать от портала к порталу с инструментами в руках, проверяя стабильность эфирных потоков. Вот только судьба не подарила нам детей за все эти десять лет. Сначала нам казалось, что слишком рано: мы горели карьерой, мечтами, общими победами. А потом... потом мы просто обнаружили, что на детей у нас больше нет времени. Мы были слишком заняты тем, что он методично строил свою империю на моих чертежах, пока я верила, что мы строим её вместе. В итоге я осталась ни с чем: без детей, без имени и без будущего.

Я медленно откинулась на спинку стула, позволяя взгляду снова скользнуть по «Серебряным цехам». Исполинское здание почти упиралось в низкие облака. Серебристые панели жадно ловили солнечный свет, рассыпая вокруг себя холодные искры, и всё здание напоминало гигантский идеально отполированный стальной капкан. Над главным входом торжественно сиял герб Ван-Голдов — тонкая изящная змея, выгравированная на металле. Она выглядела хищной, застывшей в ожидании момента, чтобы нанести удар.