Только туман шевельнулся, подтянулся и просто съел линии Хаоса. Одну за другой, словно вытягивал кровь из вен.

— Тут не твой дом, Люциан, — зеваю я, — И не мой. Хозяин здесь один, и ты не так уж и любим у Хаоса, чтобы не стать сегодня ужином.

«ВКУСНАЯ…»

«СВЕЖАЯ ДУША!»

Люциана передёрнуло. Его глаза расширились, руки дёрнулись, и последняя попытка воззвать к Хаосу провалилась — багровые линии даже не успели выйти из его тела, как снова затухли. Ну а колдовать… он не мог. Он наверняка закалённый, это видно по его крепкому телу и чётким, будто механическим движениям с полным контролем тела.

Ни одного инструмента, чтобы сбежать от Предела, у него нет.

Но он быстро взял себя в руки, ведь нужно признать, он не дурак. Парень поправил манжет, выпрямился и заговорил деловым тоном, как на переговорах:

— Леонард, значит… — пробормотал он, хмурясь, — Я подозревал, что тебя спасло, но не мог поверить что ты… — парень оглядывается, — Что ты сможешь полноценно сосуществовать с ЭТИМ. Это поразительно. Я впечатлён.

— Что мне до твоих впечатлений, человечек?

— То, что ты УЖЕ меня победил. И то, что я могу дать в ответ. Я… — он поджимает губы, и я вижу, что ему искренне страшно и он искренне пытается найти последнюю лазейку, — Я не выберусь отсюда. Увы, в детстве я вдохновился вашим предком и пошёл на обучение к Закалённым, а не колдунам. А моё причастие, увы, не сильно. Не достаточно, по крайней мере… — он вдыхает и берёт паузу, — Отпусти меня, и твою семью больше никто не тронет. Ни Беатрис, ни девочек. Моя семья поможет тебе… вам всем. Чем только пожелаешь! До последнего обола, до последнего знакомства — это будет справедливая плата за ценнейшую вещь — жизнь! Даю слово Дрейка!

— Слово Дрейка… — повторяю, пробуя на вкус, — А ещё что-нибудь ценное есть?

Он стиснул челюсть.

— Отец узнает… — продолжил он с другого, — Подумай, хочешь ли ты подставлять всех в этом доме⁈ Ты не представляешь, сколько нас и где мы. КТО мы! Твой дом сгорит со всеми, кто в нём спит!

Я опустил лапу. Не спеша, аккуратно, и впервые посмотрел на него прямо. Вот это он зря.

Это МОЯ территория.

— Снова доппельгангеров пошлёшь? — спросил я спокойно, — Или… хех, Предателю помолишься на коленочках?

Его самообладание треснуло. Лицо дёрнулось, пошло пятнами, а голос сорвался на визг:

— Откуда ты…

Я встал на задние лапы, неторопливо, с хрустом, как после долгого дневного сна, и начал расти.

Туман вокруг потемнел, из серого в грязно-чёрный, и подступил ближе, будто тоже захотел посмотреть. Шерсть ушла под броню: пластина за пластиной, матовая, угольная, а по ней, как жар из-под золы, проступили багровые письмена. Над головой потянулись вверх рога, тяжёлые, с наростами. Суставы щёлкали один за другим. Метр. Два. Через пару секунд на Люциана смотрела сверху вниз трёхметровая тварь, наполовину кот, наполовину то, чему он молился всю жизнь.

Мой пусть и ослабленный, но истинный облик Предателя.

Он узнал. Конечно узнал! Он этой морде свечи ставил и кровь лил! Люциан попятился на шаг, колени подогнулись сами, не дожидаясь команды, и он рухнул на четвереньки, опуская ладонь в ковёр из тумана. Не знаю, от страха он упал или по привычке. Думаю, он и сам не знает.

— Я… не верю… — выдохнул он шёпотом, — Нет, не может быть!

Я наклонился. Рога прочертили в тумане две борозды. Голос вышел низкий, от него загудело всё вокруг, но интонация осталась моя, кошачья, ленивая:

— Молитвы ваши я слышал. Кровь тоже получал. Спасибо, конечно. Но на свадьбу я, пожалуй, не приду. Да и ты тоже.

«Сколько он у тебя продержится? Не душа, а память, чтобы я заглянул как с культисткой?».

«ПЕРЕВАРИВАТЬ БУДУ ДОЛГО»

«ПАМЯТЬ ТАЕТ БЫСТРЕЕ»

«НЕ ВЕЧНО»

«ТОРОПИСЬ СО СВОИМИ ИГРАМИ, ЕСЛИ ХОЧЕШЬ ЗАСТАТЬ ВСË»

«Значит, часы пошли», — подумал я, — «Надо успеть заглянуть, пока в его башке есть что смотреть. Пока ты, гурман хренов, не прожевал самое интересное».

Дальше я Люциана не слушал. Да и не собирался, честно говоря — весь план был в том, чтобы он подобно культистке остался в «желудке». Только и всего.

Я растворился. Туман сомкнулся над Люцианом лоскут за лоскутом. И последнее, что я успел увидеть, обернувшись через плечо: он стоит на коленях, голова опущена, а тени со всех сторон медленно подплывают к нему.

Здесь мне делать нечего.

Тяжёлое… ещё впереди.

Свет рожков ударил по глазам, и первое, что я увидел, были мои собственные руки. Поднятые на уровне головы, ладони чуть согнуты, пальцы растопырены, как у мужика, который держит арбуз! А между ладонями пусто.

Стою, держу воздух. Ну красавец, ну полоумный.

Никого передо мной уже не было. Ни тела, ни плаща, ни зонта. Удивительно, куда девается одежда! Всё, что осталось от главной занозы моей новой жизни — воспоминания.

Люциана Дрейка больше нет и быть не может — ни в этой, ни в следующих жизнях.

И за этой мыслью, почти моментально, пришло тепло. Впервые с самого Предела! Пальцы стали тёплыми, зубы не стучат, а озноб, который грыз меня весь вечер, будто рычагом выключили! А внутри сытый, тихий Предел, почти урчит, зараза такая! Я машинально разжал и снова сжал кулак, проверяя, не мерещится ли.

Не мерещится. И мне, как и любому котяре, нравится тепло.

И мне… стрёмно, что для этого тепла придётся жрать людей, пока я не придумаю, как выселить Предел. Вот это — реально проблема.

Я посмотрел по сторонам. В холле, кроме нас, никого: слуга, который должен был подать Люциану зонт, ушёл открывать ворота для кареты, остальные на кухне или уже спят. Вспышка вышла слабой, серебристой, как свеча за стеклом, и через закрытые двери такое не заметишь. Никто и не заметил.

Кроме Вики.

Она стояла у стены. Плед, сползший с моих плеч, когда я схватил Люциана, лежал у её ног.

Она смотрела на пустоту передо мной. Потом на меня. Её лицо побелело словно новая скатерть в столовой, плечи поползли вверх, рот открывается, а грудь поднимается, поднимается… поднимае…

Ох, чёрт, она же сейчас заорёт! Она не в шоке, она воздух для вопля копит!

Шаг, второй, я резко сближаюсь и прикрываю её рот рукой, слегка придавливая нас обоих к стене! Мои ладонь ощутила влагу её уже открытых губ, и наши распахнутые от обоюдного шока глаза встретились взглядами.

Не время любоваться! Осознав, что свою силу Закалённой использовать она не собирается, чтобы свернуть мне шею, — да она даже не уклонилась, что он многом говорит, хотя для неё я словно улитка, — я решил действовать дальше!

Я взял её за плечи.

— Стой. Послушай. Не ори! Послушай меня! — зашипел я.

Она не закричала — она зашипела в ответ, и голос у неё срывался на каждом слове:

— Что ты сделал? Что ты сделал⁈ Где он⁈ Ты… ты… ты сумасшедший!

И тут… сверху скрипнула ступенька.

Мы застыли оба. Вика с открытым ртом, я с ладонями на её плечах, мы оба — плотно жмущиеся у стены.

На середине лестницы стояла Августина. Со свечой, в ночном чепце.

— Господин Леонард? — позвала она, — Мне показалось, кто-то кричал.

Вика обернулась так, будто в ней щёлкнул замок. Спина прямая, подбородок вверх, лицо с портрета… ну вы уже поняли, она умеет такой становиться по щелчку. Только плечи под моими ладонями ещё мелко дрожали, и я их не отпускал.

— Это я, — сказала она ровным голосом, — Уронила вазу. Иди спать, Августина.

Осколков, к слову, в холле нет. Ни одного. Ну ёп твою…

Августина, очевидно, не ушла. Свеча качнулась, и женщина смотрела вниз, на пустую вешалку у двери, куда вешают плащи гостей, на Викторию и на меня.

Знаете, что самое паршивое в такой паузе? Её субъективная продолжительность. Я досчитал до трёх. Потом до пяти. Воск с её свечи капнул на ступеньку, а она всё смотрела! Она прекрасно видела нас обоих, но при этом слышала какую-то возню посреди ночи, следов которой совершенно нет! Люциан — с концами, нахрен, растворился! Я вообще в шоке, почему Предел ещё и одежду жрёт!