затем Сенеку и прикончил – приказал

своему учителю перерезать себе вены по-хорошему, чтобы не

доводить до беды. Мол, сам не убьешься, я за тебя возьмусь. А это

тебе тяжело будет.

Сенека благоразумно исполнил.

Разница между эллинским культурным духом и римским

культурным запросом видна неплохо, не так ли?

Поэтому совершенно не удивительно (безотносительно к

данному апокрифу), что проповеди Павла к Риму не прилипли и

получили настоящее признание только позже, среди греков. Но об

этом мы уже говорили.

«Письмо Клавдии Прокулы к Фульвии»

Это одно из самых лучших художественных произведений, которые я когда-либо встречал на евангельскую тему. Написано

сильным и точным языком, в котором ёмко содержится большое и

предельно искреннее чувство. Очень талантливая вещь.

Клавдия Прокула – это супруга Понтия Пилата, которая

пишет письмо на родину своей подруге детства Фульвии и

рассказывает о своей жизни с мужем.

Основной темой письма постепенно становятся события в

Иерусалиме, когда был распят Христос.

Удивительно точный стиль и жизненная сила речи, которой

владеет древний автор, затмевает многое из того, что существует

даже сегодня в романической литературе.

Вот отрывок:

«Но с некоторого времени Семида оказалась нездорова. Как-

то утром мне сказали, что она скончалась в объятиях матери, причем без предсмертного томления.

Сраженная скорбью, обняв своего сына, я поспешила к ним, чтобы поплакать с несчастною Саломиею.

Дойдя до искомой улицы, мои люди с трудом могли

проложить дорогу моим носилкам, ибо флейтщики, певчие и

толпы народа теснились вокруг дома.

Остановясь на подходе, я заметила, что толпы

расступились пред группой идущих, и расступились с

почтительным любопытством.

Во-первых, в этой группе я увидела отца Семиды. Но вместо

скорби, которую я ожидала прочесть на почтенном лице его, оно

выражало глубокое убеждение и странную надежду, для меня

непонятные.

Подле него шли три человека простой и грубой наружности, бедно одетые, за ними, завернувшись в мантию, шел некий Муж

во цвете лет.

Я подняла глаза. И вдруг опустила их, как бы пред ярким

сиянием солнца. Мне казалось, что чело Его озарено, что

венцеобразные лучи окружают Его локоны, ниспадавшие по

плечам, как у жителей Назарета.

Невозможно выразить тебе, что я почувствовала при

взгляде на Него. Это было вместе могущественное влечение, ибо

неизъяснимая сладость разливалась во всех чертах Его, и тайный

ужас, потому что глаза Его издавали блеск, который как бы

обращал меня в прах.

Я последовала за Ним, сама не зная, куда иду.

Дверь отворилась, и я увидела Семиду; она лежала на одре, окруженная светильниками и овеянная ароматами. Она была еще

прекрасна небесным спокойствием, но чело было бледнее лилий, рассыпанных у ног ее.

И синеватый перст смерти оставил след на ее впалых

ланитах и поблекших устах. Саломия сидела подле неё безмолвная, почти лишенная чувств. Она, казалось, даже не видела нас.

Иаир, отец девицы, бросился к ногам Незнакомца, остановившегося у постели, и, указывая Ему красноречивым

жестом на усопшую, воскликнул: "Господи! дочь моя в руках

смерти, но если Ты пожелаешь, она оживет!"

Я затрепетала при сих словах, как бы сердце приковалось к

каждому движению Незнакомца.

Он взял руку Семиды, устремил на неё