связь неразрывная. Кроме того, сумасшествие, например, это не банальный перелом колена и даже не сифилис. Вывих мозгов -

это не вывих сустава. Такое не происходит в одно мгновенье, разделяя жизнь автора на два

разных отрезка - до несчастья и после. Если человек, в конце концов, все-таки сошел с ума, то

это громко признается только в том случае, когда это перешло в необратимую или опасную для

окружающих форму. А до этого он годами находится в той фазе, в которой процесс еще кажется

обратимым или не представляется угрожающим для здоровья соседей и родственников, но

процесс-то идет все время! И в этом состоянии человек творит, и это состояние не может не

отражаться на том, что он пишет. В итоге появляется всегда оригинальное литературное

новшество, увлекательное и талантливое, но питает оно скорее не душу, а какие-то ее темные

закоулки, где таятся пороки и запретное любопытство.

Зачастую приходится слышать и такую версию психической ущербности многих

литературных талантов - это люди особенные и особо остро чувствующие, им дана великая

возможность ощущения истинного страдания и великая способность пропускать через себя

метания и болезни духа. Из-за такого избыточного набора душевных талантов они, мол, и

становятся душевно не совсем уравновешенными. Не выдерживают нагрузки. Если мы согласимся

с этой версией, то она вполне может дать некоторые надежды литературе: в самом деле, если

Бог избирает этих людей для какой-то миссии, то эта миссия, естественно, не может быть

простой, и эти люди просто не выдерживают и загибаются психически на ниве сотрудничества с

Ним. Можно было бы и ухватиться за эту возможность для литературы, но мы не станем этого

делать. Потому что, если бы эти люди были такие особенные и так особенно бы чувствовали все

то, что не дано чувствовать нам, то с каких таких радостей нам было бы интересно вообще то, о

чем они пишут, и с какой такой причины нам было бы вообще понятно то, что они переживают?

Если они совсем другие по своим душевным талантам, то, как мы можем им сопереживать? Чем, какими такими собственными талантами мы можем сопереживать их необузданно эксклюзивным

талантам? Вот цветы, например, страдают, когда их режут, а лабораторные опыты показали, что

даже посторонние цветы впадают в панику, когда в помещение входит человек, который всего-

353

навсего утром срезал у себя в саду цикламены. Для них у него руки в крови! А для нас все это

непонятно. Потому что это совершенно две разные системы душевных переживаний - у цветов и

у нас. Мы цветов не понимаем, потому что они особенные. А если мы понимаем писателей и

поэтов как себя самого, переживаем вместе с ними над одним и тем же, и одинаково с ними над

одним и тем же смеемся и плачем, то надо признать, что в таком случае и они, и мы - особенные

совершенно в равной степени. Мы ничем от них в таком случае по особенности душ не отстаем.

Но, отмечая, что мы считаем себя одинаково особенными с литераторами относительно друг

друга, мы должны признать и то, что это абсолютная глупость: что-либо в равной степени

особенное относительно друг друга всегда должно считаться просто одинаковым, а особенным

оно может быть только относительно чего-то третьего, от чего разительно отличается. Например, от цветов. А такой случай, как одинаковая способность что-то особенно переживать должен

считаться просто нормой. Например, если все вокруг дураки, то не будет противоречить истине и

то утверждение, что все вокруг умные. Относительно друг друга, конечно. Поэтому мы со

спокойной уверенностью можем сказать - эти ребята и девчата особенные не в том, что могут

увидеть или почувствовать что-то такое, чего не можем увидеть или почувствовать мы (потому

что мы ведь отлично видим и чувствуем то, на что они пытаются нас заострить в своем

творчестве), а особенные они в том, что не могут реагировать на это также достойно, как можем

реагировать мы. И с нами происходят все те страшные и убивающие нашу жизнь вещи, которые

описываются в литературе. И мы точно также на грани жизни и смерти переживаем измены, на

грани душевного здоровья скорбим о близких, и нам также сокрушают дух неразделенная

любовь, предательство детей, равнодушие родителей, проявленная ненависть друзей, унижения

от сильных, невозможность правды и бессилие мести. Иначе нас не трогали бы переплетения

судеб вымышленных героев, как не трогает погоня льва за антилопой в телепередаче из жизни

животных, потому что это из другой относительно нас жизни! А то, что в книгах - все из нашей

жизни. Но мы не вешаемся, не спиваемся, не кусаем наше ближайшее окружение и не впадаем в

противоестественные половые связи. Мы справляемся. Может быть, это, как раз, мы особенные?

Но как бы там ни было, а предполагать, что литераторы несут какую-то