– Но ведь он выражает страх за мисс Таттон. Говорит, что она «отмечена по-особенному».

– Его беспокоит ее дальнейшая судьба, ему вообще свойственно переживать за таких, как она. Разве мы не говорили о его миссии?

– Нет, сэр, и по моей вине. Боюсь, правда еще более зловеща. Взгляните еще раз на этот абзац. Он боится за нее и сообщает, что за ним следят. Они не обнаруживают себя, пишет он, но у него есть союзники, которые могут их уничтожить. Видите, сэр?

– Во имя Господа, что именно я должен видеть?

– Сэр, вы говорили, нужны веские основания, чтобы вам разрешили покопаться в этом деле. По-моему, такое основание мы нашли.

Каттер поставил ногу на ведерко с углем и поднял на него глаза.

– Неужели? Бегу начищать пару медалей.

– Я уверен, что эти два дела взаимосвязаны, сэр, – настаивал Блисс. – Инцидент в Страйт-хаус и судьба Энджи Таттон… между ними есть взаимосвязь.

– Взаимосвязь? Какая же?

– Дядя упоминал, что у него есть союзники, сэр, с помощью которых он надеялся уничтожить своих врагов. Но это еще не все. Он называет одного из них.

– Одного из своих врагов?

– Нет, сэр, одного из своих союзников. Вот, взгляните. – Гидеон нашел в письме нужную строчку. – Он говорит, что одна из них – белошвейка. Белошвейка, сэр.

– Что за белошвейка?

– Ну как же? Мисс Тулл, конечно.

– Мисс Тулл? Кого она могла бы уничтожить, кроме самой себя?

– К этому я еще вернусь, сэр. По крайней мере, нам известно, что она хотела сообщить.

– Вот как? – Каттер сжал в ладонях голову, пальцами мягко потирая лоб. – И что же?

– Та фраза, что была вышита на теле мисс Тулл, сэр… вы ее помните?

– Моя душа… как там дальше? В общем, моя душа делает что-то.

– «Величит душа моя Господа», инспектор. Это из «Магнификата», одного из наших старейших песнопений. Хвалебная песнь, сочиненная самой Матерью Христовой.

Инспектор устало опустил руки.

– Блисс, растолкуй мне, что это за взаимосвязь. Из нас двоих ты здесь ученый.

– Для этого не надо быть ученым, сэр. Нужно просто проанализировать факты. Мисс Тулл было известно нечто такое, что подтолкнуло ее свести счеты с жизнью – нечто преступное, в чем ее заставили участвовать, – но ее утешала мысль, что, совершая самоубийство, она свидетельствует против преступников. Те, кому не ведома истинная причина ее поступка, – люди, которых она боялась, – расценят его как прощальное покаяние набожной женщины. Тем, кто знал о ее намерениях, цель его очевидна.

– В самом деле? Слава богу, хоть кому-то она очевидна.

– Величит душа моя Господа. Ее бессмертная душа, сэр, все, что ей в конце было оставлено. В молитвах Дева Мария славословит Господа – превозносит Его величие, – но даже самая набожная женщина вряд ли обрекла бы себя на такие муки без всякой цели. Слова, вышитые на ее теле, должно быть, имеют какой-то иной смысл. А что, если она имела своей целью не Господа восславить, а увеличить что-то до больших размеров, как лупа, – разоблачить, так чтобы наверняка? Кстати, сэр, я тут подумал, что, возможно, мисс Тулл сделала нечто большее, чем просто передала сообщение.

– Нечто больше?

– Да, сэр. – Гидеон заерзал в кресле, подбирая слова. – С вашего позволения, сэр, тот осколок стекла, что я нашел… он лежал рядом… рядом с тем местом, куда, должно быть, упала несчастная мисс Тулл. Вы упоминали, что его исследовали, и поскольку сейчас у нас выдалась спокойная минутка…

– Не уводи разговор в сторону, Блисс. Изложи до конца свою точку зрения. Величит душа моя Господа. Что мисс Тулл надеялась разоблачить, когда вышивала на себе эту фразу? Или кого? Самого Господа? Я немедленно велю привести его на допрос.

– Не Господа, сэр. Подлинный смысл подразумевает не столь высокую природу. Она имела в виду другого Господа – господина. Своего работодателя.

Инспектор с шумом втянул в себя воздух. Черты его застыли в суровой неподвижности. Он снова принялся мять свой лоб, словно пытался нейтрализовать некое внутреннее давление.

– Ну ты замахнулся, парень, – произнес он после долгого молчания. – Силен, ничего не скажешь. Ты уверен, что ничего не упустил из виду? Может, в этом деле замешан какой-нибудь тайный шпион? Или дьявол?

Покраснев, Гидеон опустил глаза в пол.

– Версия экстраординарная, сэр, но ведь и поступок мисс Тулл сам по себе экстраординарен. Такое не сотворишь по какой-нибудь банальной причине.

– Ты удивишься, Блисс, чего только люди не вытворяют по самым банальным причинам. В любом случае тебе еще предстоит немало потрудиться, чтобы доказать состоятельность своей версии. Почему Эстер Тулл просто не написала прощальное письмо, как это принято у самоубийц? Причем необязательно было бы брать его с собой, на место своей гибели, где письмо могли уничтожить. Она могла бы оставить его дома или в день самоубийства послать твоему дяде по почте.

– Сэр, возможно, она чего-то боялась, считала, что находится под подозрением. Не исключено даже, что она не владела грамотой, хотя в вышивке воспроизвела буквы с гениальным мастерством. Дядя однажды рассказывал мне про такую женщину, и тогда меня это просто поразило. С другой стороны, подозреваю, объяснение куда более простое. Если ее откровение предназначалось для дяди, письмо могло быть перехвачено. В своем послании мне он по этому поводу высказывает опасения. Озадачивает меня другое: как сообщение, что она оставила, могло дойти до дяди. О смерти мисс Тулл он сразу узнал бы, тем более что ее гибель, как он опасался, была неизбежна. Но как он собирался расшифровывать сообщение, которого в глаза не видел, – сообщение, которое было спрятано в сокровенном месте?

– Из газет, Блисс, как и всякий человек, питающий к этому мало-мальский интерес.

– Из газет, сэр? Но каким образом такая подробность попала бы в газеты?

– Полицейский врач обследовал тело умершей. Свое заключение он представит в суде, где галерея будет ломиться от газетчиков. «Таймс» напечатает фразу на латыни, остальные – на нормальном языке. Нет, Блисс, твоя фантастическая версия имеет массу недостатков, но это не входит в их число. Чего бы ни боялась мисс Тулл, какие бы причины ею ни двигали, она рассчитывала, что ее «рукоделие» получит огласку, так и будет, придет час. А теперь, будь умницей, послушай меня. Ты буквально ни на чем построил целую теорию, но теперь умерь свою фантазию, передохни. Мне тоже не позволят особо копаться в деле Страйт-хаус, и я намерен прежде испробовать более традиционные методы.

Инспектор допил свой кордиал, затем взял часы и глянул в сторону прохода.

Гидеон кашлянул.

– Простите, инспектор, но я не уверен, что понял вас. Вы планируете включить в сферу своего расследования события в церкви Святой Анны, что я вам описал?

– Я еще не решил, Блисс, – рассеянно отвечал Каттер. – Я должен все обдумать.

– Но действовать нужно быстро, если мы вообще намерены что-то предпринять. Почти сутки миновали с тех пор, когда мисс Таттон видели в последний раз. Возможно, она и мой дядя находятся в смертельной опасности. Мы не можем бросить их на произвол судьбы.

Хмурясь, инспектор посмотрел на часы, будто и не слышал его. Сердитый, он прошел к дверям, выглянул в общий зал и, судя по всему, наконец-то увидел того, кого искал.

– Фокс! – позвал он. – Ну слава богу, явился! Привет, Фокс, привет. А то я уж тебя потерял. Зайди-ка на минутку, мы уже собираемся на выход. – В комнату вошел мужчина с печальными глазами и обвислыми усами. Каттер взял Фокса за плечо и подвел его к камину. – Вот этот экземпляр – Блисс, встань с кресла, прояви уважение… этот экземпляр служит сержантом под моим началом, пока я не найду кого получше. Блисс, это инспектор Фокс из отделения «J»^[25].

Гидеон вскочил на ноги.

– Рад знакомству, инспектор, – сказал он. – Прошу прощения, если я показался вам неучтивым. Боюсь, я не очень хорошо себя чувствую.

Большим пальцем по очереди зажимая каждую ноздрю, Фокс втянул в себя содержимое носа и затем отхаркнул мокроту в огонь. Раскаленные угольки злобно зашипели.