- У вас завидный аппетит, Иоганн, - одобрительно заметила моя венценосная теща, когда мы утолили первый голод.

- Я солдат, матушка, - наклонил я в ответ голову, - а солдаты всегда голодны.

- Чертовски хорошо сказано, - воскликнул Густав Адольф и тут же немного сконфузился, вспомнив, что поминать черта в присутствии епископа не стоит даже королю.

Впрочем, вцепившийся зубами в кусок ветчины, преподобный Глюк не обратил на его слова ни малейшего внимания. Между тем Катарина, очевидно, стремясь перевести разговор на другую тему, спросила меня.

- Как прошел ваш разговор с фон Радловым?

- Замечательно, - охотно отозвался я, - лучше и быть не может.

- Вот как - немного удивленно отозвался Аксель с другой стороны стола, - о чем же он вам поведал?

- О процветании моего герцогства, разумеется.

- Что же, в этом он не погрешил против истины, дела в Мекленбурге и впрямь идут неплохо.

- Так значит, вам не понадобился тот военный контингент, который вы прихватили с собой?

- Это была всего лишь разумная предосторожность, особенно учитывая обстоятельства смерти вашего кузена.

- Обстоятельства смерти? Фон Радлов пытался уверить меня в том, что смерть эта была совершенно естественной.

- Ваш кузен был благочестивым христианином, - постным голосом проговорил справившийся наконец с ветчиной Глюк, - я молился за него.

- Милосердие к католикам делает вам честь, святой отец, - тут же отозвался я, - немногие слуги господни могут похвастаться подобным снисхождениям к этим еретикам.

- Католикам, - чуть не поперхнулся епископ, - еретикам?

- Вы не знали что мой кузен католик?

- Э...

- Так что вы думаете о смерти моего кузена? Интересно было бы узнать ваше мнение Аксель.

- Я прибыл слишком поздно, чтобы проводить расследование, - дипломатично отозвался Оксеншерна, - кстати, я слышал, что покойный герцог собирался отринуть папизм.

- Вероятно, католики узнали об этом и убили бедного герцога, - снова вылез Глюк.

- Во всяком случае, показать народу вашего сына - наследника, - продолжал Аксель, не обращая внимания на епископа, - оказалось очень кстати.

- Наследника принадлежащего к истинной церкви, - не унимался Глюк.

- Что вы имеете в виду?

- Ваше величество, - как можно почтительнее проговорил Оксеншерна, - его преподобие в чем то прав. Конечно, большинство ваших подданных привыкли к вашей экстравагантности, однако далеко не все положительно восприняли перемену веры. Не подумайте, что я вас осуждаю, совсем напротив, я полагаю их правильными и своевременными, но прошу, по крайней мере, пока, не настаивайте на переходе в православие вашей жены и наследника.

Настроение присутствующих стремительно портилось, но моя теща попыталась исправить ситуацию.

- Мне кажется, не стоит говорить за столом о покойниках и религиозных делах, - ледяным голосом проговорила она укоризненно глядя на всех присутствующих.

- Вне всякого сомнения, матушка, - тут же поддержал я ее, однако епископа, стремящегося, во что бы это ни встало, вклиниться в разговор это не остановило.

- Простите, ваше величество, но вопрос религии очень важен и необходимо разрешить его, как можно скорее!

- На самом деле нет никакого отдельного религиозного вопроса, - отчетливо проговорил я, постепенно повышая голос, - есть вопрос сохранения нашей власти в Москве. Все очень просто, никакого другого царя кроме православного русские не потерпят! Это не обсуждается! Если Генрих IV сказал что Париж стоит мессы, то я готов, в свою очередь, заявить, что Москва стоит молебна! И если мой сын не будет православным, стало быть, он не будет царевичем и впоследствии не сможет стать царем.

- Но вы могли бы способствовать распространению истинной веры среди диких московитов, - не унимался Глюк.

- Эти, как вы выразились, дикие московиты, задолго до шведов отказались признать верховенство Папы Римского и ввели у себя богослужение на своем языке, не говоря уж о том, что христианство на Руси приняли тоже раньше вас. Но я не собираюсь вести теологические диспуты, а уж с вами так в особенности! В своем княжестве я ввел свободу вероисповедания для своих подданных, полагаю, она распространяется и на членов моей семьи.

- Может быть, тебе следовало ввести такие же законы в Москве? - Спросил молчавший до сих пор Густав Адольф.

- Не думаю, что это возможно сейчас, максимум что я могу, это разрешить открывать протестантские кирхи в местах проживания иностранцев. И это уже сделано, но в остальном я должен быть не менее православным, нежели Константинопольский патриарх.

- Мы понимаем это, брат мой, - с сочувствием проговорил Густав Адольф, но ведь терять Мекленбург тоже не следует, а ведь ты и твой сын - последние Никлотичи.

- Все это надо хорошенько обдумать, - подала, наконец, голос Катарина, - чтобы принять наилучшее решение из возможных.

- Обдумать, конечно, необходимо, но у нас не так много времени. Густав, когда ты отправишься в Ригу?

- Я рассчитывал отправиться завтра, но возвращение Акселя и Катарины...

- Не стоит откладывать эту экспедицию, ваше величество, - встрепенулся канцлер, - такие города как Рига на дороге не валяются!

- Что же, решено, откладывать не будем. Иоганн ты с нами?

- Я хотел отправиться с вами лично, но теперь не знаю. Тащить жену и сына в осажденный город не слишком хорошая затея, а расстаться с ними сейчас выше моих сил.

- Ты думаешь, Рига уже осаждена?

- У меня нет оснований считать Гонсевского идиотом. Вряд ли он сумел набрать армию достаточную для штурма, но уж блокировать город он всяко сумел.

- И что мы предпримем?

- Я могу послать с тобой письмо с одним из моих людей. Скажем, Романова, фон Гершов и Вельяминов его знают...

- Этого будет достаточно? Все же мы не игрушками меняемся.

- Если это необходимо, то поезжайте, - мягко проговорила Катарина, как видно польщенная моими словами, - конечно, наша разлука затянулась, но вряд ли неделя-другая будет иметь большое значение.

- Вы просто ангел, моя царица, - только и оставалось сказать мне.

Наконец, начавший меня тяготить разговор прекратился. Поблагодарив за угощение, мы с Катариной откланялись и отправились в ее покои. Кормилица принесла нам маленького Карла Густава сразу протянувшего руки к матери, опасливо косясь на меня при этом. Это было так забавно, что я невольно засмеялся.

- Не смейтесь, Иоганн, вы его пугаете, - попеняла мне Катарина, впрочем, и сама не сдержавшая улыбки.

Малыш теме временем забрался к ней на колени и, почувствовав себя в безопасности, показал мне язык.

- Ну, главному тебя научили, - улыбнулся я на это.

- О чем вы? - удивилась принцесса.

- О безусловном почитании родителей.

- Иоганн, что вы такое говорите, наш сын еще очень мал! Не смейте сердиться на него!

- Сердиться? Вот уж не думал. Как можно сердиться на этого меленького ангелочка?

"Ангелочек" тем временем убедился, что его не собираются забирать от матери и принялся теребить бант, на ее рукаве, прилагая все возможные усилия, чтобы его оторвать. Все это было так забавно, что я снова не смог удержаться от улыбки.

Увы, злодейка-судьба не дала времени, чтобы мой маленький сын хоть немного привык ко мне и перестал дичиться. Хотя я и договорился с Густавом, что проведу немного времени с семьей и догоню его в Риге, ничего из этой затеи не вышло. Впрочем, обо всем по порядку. На следующий день, Стокгольм провожал своего короля отправлявшегося присоединять к своему королевству вольный город Ригу. Горожане, принарядившись по такому случаю в праздничную одежду, толпились в порту и махали руками своему сюзерену, время от времени разражаясь радостными криками. Похоже подданные искренне любили своего молодого короля, благо он до сих пор не успел их осчастливить повышением налогов. К скачущему рядом с их обожаемым монархом королевскому зятю, герцогу и царю они относились несколько прохладнее, но он все-таки был мужем их любимой принцессы, героем войны с датчанами и вообще неплохим парнем. Так что ему, то есть мне, тоже иной раз кричали здравицы. Правда, мне пару раз послышались крики: - "проклятый колдун", но я не придал этому значения.