Я тоже увидела ее только сейчас.

— Это ерунда.

— Тогда хотя бы вытрите, прежде чем ткань присохнет.

Он подал мне воду.

Я взяла флягу и замерла с ней в руке.

В первую секунду все было нормально. Обычная металлическая фляга, вмятина на боку. Потом я поднесла ее ближе и поняла, что не могу сделать глоток.

Рейнар ждал.

Я отвела флягу от лица.

— Что? — спросил он.

— Ничего.

— Госпожа Ровен.

Я закрыла глаза.

Мне надо было взять себя в руки. Мы едва ушли от людей, которые пытались нас убить, а я сидела перед чужим мужчиной и боялась воды.

Рейнар протянул руку за флягой.

Я отдала.

Он сделал небольшой глоток и вернул ее мне.

Я выпила. Не потому, что он доказал безопасность воды: откуда мне было знать, как быстро действует возможная отрава? Просто это человеческое, немного сердитое движение помогло выбраться из памяти о чашке.

— Спасибо, — сказала я.

Он ничего не ответил.

Сел рядом с Тореном на корточки и начал проверять подпругу, чтобы раненому не пришлось лишний раз тянуться левой рукой.

Я смочила платок и осторожно приложила к колену. Рана действительно была неглубокой. Левое запястье, по которому ударил засов, уже припухало.

Торен заметил.

— Оно двигается?

— Да.

— Это хорошо. Только не доказывайте ему это каждые две минуты.

Я поняла, что все время сгибаю пальцы, проверяя, не исчезла ли способность ими пользоваться.

Убрала руку на колени.

— Я Аделина, — сказала я.

Торен посмотрел на меня без улыбки.

— Знаю.

— А вы…

— Торен Брек.

— Господин Брек, я…

Он поднял здоровую ладонь.

— Сейчас не надо.

Я замолчала. Он имел право не слушать мои извинения.

Рейнар закончил с седлом.

— Придется идти в обход. До Риана сегодня не успеем. Ночью остановимся у знакомого человека, если дорога останется свободной.

— А если нет? — спросила я.

— Найдем другое место.

Это звучало неопределенно. Я привыкла, что Валент сообщал мне готовое решение и устранял все неприятные подробности из разговора. На его месте я услышала бы, что о ночлеге можно не беспокоиться.

Рейнар не знал, где мы будем ночевать.

И сказал об этом.

— Я могу ехать, — ответила я.

Он помог мне подняться. Не задержал руку, когда я обрела равновесие, и не стал снова спрашивать, уверена ли я.

Мы вышли из-за сушильни.* * *

К середине дня грязь на моем подоле высохла твердыми полосами.

Дорога стала узкой, с камнями, которые Рута осторожно обходила. Я раньше считала, что за садами лежат поля, а за полями сразу начинается лес. Теперь между ними обнаружились канавы, старые изгороди, мелкие хозяйства и люди, которым не было никакого дела до моего знания будущего.

Рейнар вел нас через эти промежутки, избегая широкого тракта.

Торен держался за ним. Иногда раненая рука соскальзывала с поддерживающей повязки, и он поправлял ее зубами. Каждый раз мне хотелось остановить всех и помочь, но он неизменно замечал мое движение раньше, чем я успевала открыть рот.

— Еду, — говорил он.

Через несколько часов я научилась просто ждать.

У ручья Рейнар остановился и дал лошадям отдохнуть. Я спешилась сама, хотя земля после долгой езды показалась слишком далекой.

Он передал мне кусок хлеба и твердый сыр.

Я отломила маленький кусочек. Есть не хотелось, но стоило проглотить его, как желудок болезненно сжался от голода.

Рейнар посмотрел на меня.

— Когда вы ели?

— Вчера.

Для него это значило вчерашний вечер.

Для меня — последний ужин в доме мужа.

Я не стала уточнять.

Хлеб оказался грубым, с жесткой коркой. Сыр крошился на платье. Я сидела на поваленном стволе и ела жаднее, чем позволила бы себе дома.

— Вы знаете, куда мы едем? — спросил Рейнар.

— Вы сказали — в Риан.

— Вы представляете, где это?

— Примерно.

— Примерно не подходит. Если разделимся, вам придется ехать самой.

Я перестала жевать.

Он взял сухую ветку и начертил на влажной земле две линии.

— Это большой тракт. Мы идем восточнее него. После каменного моста будет развилка у старой часовни. Левая дорога ведет к деревне, правая — в Риан. У городских ворот спросите, как найти дом Астена. Здесь меня знают.

— А если вас не будет?

— Ждите.

Я посмотрела на две линии.

Слишком простая карта. Без названий всех дорог, без уверенности, что мост еще стоит и часовня окажется единственной. Но он давал мне возможность действовать, если не сможет сделать все сам.

— Повторите, — сказал он.

Я повторила.

Торен, прислонившийся к дереву, приоткрыл один глаз.

— Часовня белая. Ее красили три года назад, а крышу так и не починили. Другую трудно перепутать.

Я невольно улыбнулась.

Он закрыл глаз.

Рейнар стер линии подошвой.

— Теперь о том, что произошло утром.

Хлеб вдруг стал сухим и безвкусным.

— Спрашивайте.

— Когда вы сообщили Орсану о встрече?

— Сегодня, незадолго до одиннадцати.

— Кто предложил Старый перевоз?

— Я. Отец встречался там с перевозчиками. Я думала, что это подходящее место.

— Кто еще знал?

— Кроме меня, вы. И ваш… Торен. Наверное.

— Еще один человек, — сказал Рейнар. — Он передал мое письмо. Орсан знал о нем?

— Я показала ему письмо.

Рейнар посмотрел на ручей.

Мне хотелось попросить его сказать хоть что-нибудь. Обозвать меня, рассердиться, объяснить, насколько все плохо. Молчание оставляло меня один на один с собственным ответом.

— Это было вчера? — спросил он наконец.

— Да.

— Значит, подготовку могли начать еще вчера. Сегодня им оставалось узнать место и время.

У меня похолодели ладони.

Он сложил отдельные обстоятельства быстрее, чем я.

— Я думала, что они хотят вас задержать.

— Вы уже говорили.

— Но это правда.

— Я услышал.

Рейнар говорил ровно, и я все равно ощущала, как хочется оправдаться. Добавить обстоятельства, сделать свое решение понятнее, добиться хотя бы маленького знака, что меня можно простить.

Я положила недоеденный хлеб на ткань.

— Почему вы приехали, если подозревали ловушку?

Он некоторое время смотрел на меня.

— Незадолго до гибели ваш отец прислал короткую записку: он готовит для меня пакет с документами. Сам пакет так и не пришел. После убийства в деле появились письма с совершенно другим содержанием. Мне нужно было понять, что осталось у семьи.

— Вы могли отправить кого-нибудь.

— Кого? — Он кивнул на Торена. — Его?

Торен не открыл глаз.

Я вспомнила, что он тоже погиб тогда, и снова почувствовала, как подступают слезы.

— Могли выбрать другое место.

— Мог. Или не доверять вашему обещанию. Эту ошибку я уже учел.

Он сказал это без желания ударить побольнее.

Тем хуже было слышать.

Я заставила себя поднять голову.

— Я не видела, как убили отца.

— Знаю.

— Меня спросили, его ли это почерк. Я сказала — его. Не о том, что вы… Я не утверждала, будто присутствовала.

— Но передали письма, в которых ваш отец обвинял меня в угрозах.

— Да.

— Их принесли вам уже после его смерти.

— Да.

— И вы не проверили, существовали ли они раньше.

Я посмотрела на свои руки. Пальцы, которые умели отличать свежую подклейку от старой, лежали неподвижно.

— Я не смогла тогда заниматься бумагами, — сказала я. — Сначала мне принесли его личные вещи. Потом велели выбрать одежду для похорон. Потом приезжали люди, задавали вопросы, и каждый говорил, что надо решать быстрее, иначе возникнут сложности. Валент… он оставался рядом. Мне казалось, что хотя бы ему можно поручить то, на что не хватает сил.

Рейнар слушал, не перебивая.

— Это не делает письма настоящими, — добавила я.

— Не делает.

— И не отменяет того, что я сообщила, где вы будете.

— Не отменяет.