Я стояла у прилавка, разглядывая колечки. Два винтажных серебряных украшения блестели на солнце, их камни искрились: один — изумрудный, глубокий, как лес в полдень, другой — сапфировый, чистый, как небо над морем.

«Какой из них лучше подойдёт Зинке?» — думала я, фокусируя внимание на этих мелочах, пытаясь отвлечься от чего‑то неуловимого, тревожного. Вокруг шумели дети, крутящиеся возле соседней лавки с игрушками.

Вдруг среди множества голосов я уловила знакомую русскую речь.

«Пап, смотри, какие статуэтки!» — зазвучал детский голос.

Обернувшись, я увидела небольшую компанию у лавки с поделками из ракушек и аметистовых камней. Худенькая девочка с тёмными волосами беспрерывно дёргала за руку высокого мужчину, явно отца. Он, улыбаясь, наклонился к ребёнку, отвечая на её восторженные возгласы.

Внезапно, словно почувствовав мой взгляд, он повернул голову. Мои синие глаза встретились с его карими — тёплыми, глубокими, знакомыми до боли.

Я застыла. Сердце замерло, затем застучало быстрее, словно пыталось выбраться из груди. «Нет, не может быть… Костя?» — мысли вихрем пронеслись в голове. Мы не виделись десять лет, с того дня, когда судья поставил точку в нашем браке. Я никогда не думала, что увижу его снова, особенно здесь, на этом многолюдном рынке, в самом сердце чужой страны.

Продавец продолжал увлечённо рассказывать мне о своих товарах, но время словно застыло. Всё вокруг стало размытым, и лишь Костя оставался чётким образом — мгновение за мгновением. Я замечала каждую мелочь: едва заметную морщинку у глаз, прядь седых волос у виска, изгиб губ, который когда‑то знала наизусть. В его взгляде блеснул знакомый огонёк узнавания.

— Мам, ты скоро? — голос Пашки, моего старшего сына, вырвал меня из ступора.

— Нам возвращаться в отель пора. Мы уже купили бабушке специи и сладости!

— А крёстной — красное парео, она сама заказала! — с восторгом добавил Алёшка, стоя рядом.

Константин перевёл взгляд на мальчиков. Его глаза расширились от шока, а затем в них вспыхнул интерес — острый, пронзительный, от которого у меня по спине пробежал холодок. Сыновья, загорелые и темноволосые, поразительно напоминали своего отца. Когда Константин сделал шаг в их сторону, я почувствовала, как земля уходит из‑под ног.

«Нет, ни за что, не подходи», — закричало что‑то внутри меня. Кинув кольца на прилавок, я схватила сыновей за руки и устремилась прочь, стараясь затеряться в толпе, убежать от этого взгляда, от воспоминаний, от всего, что когда‑то было.

Толпа на рынке сгущалась, становясь живой стеной между мной и прошлым. Я старалась сосредоточиться на шаге, на дыхании, на том, каково это — оставаться незамеченной. Лица прохожих расплывались в линии, всё вокруг превращалось в одно большое смутное пятно. Я чувствовала, как мальчики недоумевают, что происходит, но у меня не было сил объяснять.

Эта ночь оказалась мучительной. Я металась в постели, каждый шорох в отеле заставлял меня вскакивать. Почему именно сейчас, когда я обрела какую‑то стабильность, когда научилась жить без него? Собравшись с мыслями, я поняла: вздохну полной грудью, лишь покинув это место.

На следующее утро, когда солнечные лучи касались земли, как ласковая рука, мы сели в самолёт. Я ощутила, как радость охватывает меня — мы возвращаемся домой, к привычной жизни, к безопасности. И всё же в сердце оставался отпечаток. Мимолётная встреча с бывшим мужем, хоть и короткая, пробудила во мне чувство, которое я думала, уже похоронила. Теперь мне вновь предстояло разобраться: какие эмоции живут внутри, а какие навсегда остались в прошлом. Смешанные чувства нарастали, и я могла лишь надеяться, что это всё — всего лишь случайность, не более…

Глава 3

Шумный клуб пульсировал в ритме музыки, басы отдавались в груди, словно сердца сотен людей вдруг забились в унисон. Весёлые голоса, щекочущие слух, смешивались с еле различимыми отголосками смеха, который то вспыхивал, то затухал, как искры бенгальского огня. В ярких огнях зала, переливающихся всеми оттенками радуги, Зинка, моя верная подруга, натягивала на себя микрофон. Её силуэт мерцал в свете софитов, а весёлое, чуть дерзкое выражение лица добавляло уверенности в предстоящем выступлении.

— Все мы бабы — стервы, милый, бог с тобой, — раздался её голос: чистый, звонкий, но с ноткой вызова, будто брошенный вызов всему миру.

Я сидела на высоком барном стуле, делая маленькие глотки из бокала с шампанским. Пузырьки весело скакали на поверхности, как непослушные дети на площадке, и на мгновение это простое зрелище отвлекло меня от тяжёлых мыслей. Я пыталась найти утешение в этом моменте, в музыке, свете, дружбе, но тень прошлого всё равно скользила по краю сознания.

«Мать двоих детей», — шептала мне совесть, и в этом титуле звучало одновременно и достоинство, и тяжесть. Разве можно сбросить с плеч этот груз, когда перед глазами встают картины прошлых лет — боль, разочарования, бессонные ночи у кроватки больных детей, попытки собрать себя по кусочкам после разбитых надежд?

Каждый из присутствующих в этом зале заполнил стакан своим смыслом, игнорируя повседневность за пределами шумного клуба. Я ловила на себе взгляды — кто‑то смотрел с завистью, кто‑то с восхищением, а в чьих-то глазах читалось что‑то иное, искреннее, будто они видели во мне не просто женщину в вечернем платье, а живую душу со своими шрамами и мечтами. Прислонившись к спинке стула, я вновь посмотрела на Зинку.

Она мерцала в свете софитов, словно звезда, сорвавшаяся с небес и решившая подарить миру немного волшебства. А я в этот миг переосмысливала всё: от чувства одиночества, которое годами сидело во мне, как заноза, до внезапно нахлынувшей радости и свободы, которую мы, кажется, обрели здесь и сейчас.

— А ты где пропадаешь? Ты не такая, как всегда! — прервав свой репертуар, спросила Зинка и обернулась ко мне с лукавой улыбкой, в которой читалось: «Я вижу тебя насквозь».

— Дома, среди игрушек и детского смеха, — ответила я, понимая, что этот ответ не укроет меня от её настойчивого, заботливого взгляда.

— А ты?

С губ её сошла лёгкая усмешка, и она продолжила, понизив голос:

— О, ты знаешь, все мы бабы — стервы! Вместо того чтобы укладывать детей спать, мы забежали сюда, чтобы немного развеяться. Живём только раз!

— Ну да, живём только раз, здесь и сейчас… — повторила я тихо, и слова повисли в воздухе, как невесомые снежинки. — Но память… Прошлое, похоже, всё же оно меня догоняет…

Зинка помолчала мгновение, потом подошла ближе и положила руку мне на плечо. Её глаза, обычно озорные, стали серьёзными.

— Слушай, — сказала она мягко, но твёрдо.

— Прошлое — это всего лишь уроки. Оно не должно держать тебя на привязи. Ты заслуживаешь счастья. Здесь. Сейчас. С нами. С самой собой.

Музыка вновь зазвучала громче, огни заиграли новыми красками, и я вдруг почувствовала, как внутри что‑то оттаивает. Может быть, она права? Может, пора перестать бежать от себя и наконец позволить себе дышать полной грудью, наслаждаться моментом, не оглядываясь назад?

Я подняла бокал, улыбнулась подруге и сделала ещё один глоток шампанского. Пузырьки защекотали нос, а в груди разливалась тёплая волна, не просто алкоголь, а ощущение свободы, робкой, но такой желанной надежды.

— Ты права, Зин, — сказала я, и впервые за долгое время в голосе прозвучала не горечь, а лёгкость.

— Живём только раз. И сегодня я выбираю радость.

Зинка рассмеялась, подхватила меня за руку и потянула в центр зала:

— Вот и отлично! А теперь танцуй!

И я танцевала. В ритме музыки, под вспышки огней, рядом с подругой, которая знала, как вытащить меня из тьмы. В этот миг прошлое отступило, а будущее казалось не таким пугающим. Возможно, именно здесь, в шуме клуба, начиналась новая глава — глава, в которой я наконец разрешила себе быть счастливой.