— Это все, кто формально был в курсе дела?

— По регистру доступа да. Эти четверо. — Он помолчал. — Но это формально. На самом деле другие могли быть в курсе.

— Кто например?

— Секретарша моего отдела, миссис Хейли. Она печатает все мои отчеты. Не должна читать содержание, но печатает. Я диктую, а она печатает. Вы сами знаете, как это бывает.

— Понятно.

— Потом, курьер, который относит копии в архив. Альберт Финч, человек шестидесяти лет, тридцать лет в BNDD, до этого кстати работал в ФБР. Он папки не открывает, но иногда что-то случайно видит, когда вкладывает листы.

— Кто еще?

— Уборщица, которая моет кабинет ночью. Вряд ли, конечно, но теоретически может. Дверь шкафа я запираю на ключ, но в дни напряженной работы не всегда.

Я записал и эти данные.

— Главное в другом, — сказал Диксон. — Из этих троих кто-то сообщил Касасу. Я понимаю, что вы хотели бы услышать. Что я знаю, кто это сделал. Что у меня есть подозрение и я могу ткнуть в кого-то пальцем. Но я так не могу. Я работаю с этими людьми годами. Я с ними обедал, я был на дне рождения у дочери Маршалла в августе, я учил Сирано стрелять из «Кольта Кобры», когда он перешел к нам. С Линчем мы сидим в одном баре по пятницам на Брикелл-авеню и пьем пиво «Шлиц». Поэтому я не могу указать кого-то конкретно. Если я начну гадать, я буду не следователем, а параноиком, который из обиды на самого себя выдает близкого человека.

— Тогда не гадайте. Но у вас должны быть подозрения.

— Какого рода?

— Изменения в поведении. Кто-то ездил в командировки, которые не вписывались в график. Или стал тратить больше денег. Проявлял к делу необычный интерес. Что-нибудь вроде этого.

Диксон долго смотрел в сторону. За окном ничего не происходило, там безмолвно высилась стена соседнего здания, виднелась узкая полоска неба, далеко вверху самолет шел на снижение к Майами-Интернешнл.

— Сирано, — сказал он. — В сентябре.

— Что в сентябре?

— Сирано поменял машину. Ездил на «Понтиаке Темпест» шестьдесят восьмого года, продал его и купил «Понтиак Гран При» семьдесят второго, новый, у дилера на Юго-Западном Восьмом шоссе. Это машина за четыре с половиной тысячи долларов. Он его взял в кредит, я его спросил, когда увидел. Сирано сказал: «Жена получила наследство от тетки». Я не стал уточнять подробности. У всех иногда бывают счастливые дни.

— Откуда его жена?

— Из Нью-Джерси. Из Трентона. Тетка итальянка, по фамилии Пеллегрино, кажется. Сирано упомянул как-то раз.

Я следил за ним.

— Сирано сын итальянских иммигрантов, женат на племяннице тетки из Трентона, которая перед смертью оставила ему четыре с половиной тысячи долларов на «Понтиак Гран При».

— Я об этом думал. — Диксон закурил новую сигарету. — Я думал об этом много раз. И каждый раз приходил к выводу, что само по себе это ничего не доказывает. Такое бывает в жизни. Если я начну подозревать Пола из-за того, что он купил машину дороже, чем мог себе позволить, я встану на чертовски скользкую дорожку.

— Некоторые следователи иногда ходят по такому пути, мистер Диксон. И ловят преступников в собственных рядах. А другие продолжают ходить с ними в бар по пятницам.

Диксон долго смотрел на меня. Что-то в его лице изменилось, оно стало жестче.

— Вы молоды, мистер Митчелл.

— Верно.

— Сколько вам лет?

— Двадцать пять.

— А мне сорок один. Как Фуэнтесу. — Он улыбнулся, как-то кривовато. — Я много раз думал о том, что Фуэнтесу было ровно столько же, сколько мне. И что у него две дочери, как у меня двое сыновей. Он уехал с Кубы в шестьдесят первом, потому что Кастро национализировал его рыбацкую лодку. Я обещал ему защиту, гарантировал его безопасность. — Он затушил сигарету. — Я не защищаю Сирано. Я говорю вам, что у меня нет доказательств. Покупка машины не доказательство. Если бы я докладывал об этом Вашингтону, я бы написал в рапорте: «Подозрения не подтверждаются». И я был бы формально прав.

— А неформально?

— Неформально я подозреваю всех троих. И себя тоже. И миссис Хейли, и Альберта Финча, и уборщицу. Я подозреваю саму бумагу, на которой я писал отчет. Потому что Фуэнтес мертв, кто-то его выдал, этот «кто-то» работает рядом со мной.

Я записал в своих заметках под именем Сирано новые сведения о нем, о том что надо перепроверить получение наследства. Это делается через окружной суд по месту проживания умершей.

— Мистер Диксон. Скажите мне еще одно. Когда вы передавали координаты ночной встречи Береговой охране, в октябре, как именно происходила передача?

— Лично. Я пришел в офис Седьмого округа Береговой охраны, на Биксби-стрит, и передал командиру операции лейтенанту Хадсону в руки. Без посредников.

— Линч был с вами?

— Да, со мной. Он меня туда привез, у него там все знакомые.

— Он видел, что вы передавали?

— Видел. Координаты, время, описание судна, кодовое слово информатора, на всякий случай.

— Кодовое слово?

— «Пеликан». Если бы Фуэнтес попал в руки Береговой охраны во время операции, он должен был сказать «пеликан», и его бы тихо вывели. Чтобы команда не догадалась. Это стандартная процедура.

— Линч знал это слово.

— Да, знал. И Маршалл знал. Сирано тоже потому что я ему сказал во время инструктажа двадцать шестого октября.

— А Касас мог бы знать его?

Диксон посмотрел на меня. В первый раз за весь разговор в его глазах появилось что-то похожее на холод, настоящий, злобный, а не выражение побитой собаки.

— Если Касас знал это слово, мистер Митчелл, тогда Фуэнтес был обречен, как только сделал первый шаг. Оно только внутреннее. Знали всего пять человек, я, Маршалл, Сирано, Линч и Хадсон из Береговой охраны.

— Хадсон надежен?

— Двадцать пять лет в Береговой охране. Медаль за Корею. Сын в Аннаполисе. Я бы доверил ему свою жизнь.

— Как раз такие люди и ставят подножку, мистер Диксон, которых никто не подозревает.

Диксон ничего не ответил. Только опять посмотрел в окно, туда, где была стена соседнего здания.

— Что вы планируете делать? — спросил он наконец.

— Я не могу сейчас сказать. Но мне понадобится, чтобы вы тоже никому не рассказывали о нашем разговоре. Ни Маршаллу, ни Сирано, ни Линчу, ни жене, ни в баре в пятницу. Никто из вашего отдела не должен знать, что я был у вас и спрашивал по делу «Маринеро».

— Хорошо.

— Если я через какое-то время официально запрошу через Брэдшоу список агентов BNDD, имеющих доступ к причалу в определенную ночь, вы мне его дадите?

— Конечно.

— И вы будете молчать.

— Мистер Митчелл. — Диксон посмотрел мне в глаза. — Если у меня есть шанс отомстить за смерть Фуэнтеса, я сделаю что угодно. В том числе буду молчать и с улыбкой здороваться с Сирано в коридоре, если так нужно. Я не герой. Я просто человек, который сильно жалеет об одной не поставленной галочке в формуляре.

Я встал и сложил выписки в портфель. У двери обернулся.

— Мистер Диксон. Еще одно. Вы говорили, что Фуэнтес плакал, когда вы с ним сидели в кафе. Где именно это было?

— «Лас Тукас», на Калье Очо. Угол с Двенадцатой авеню. Задняя комната. Пятнадцатого апреля семьдесят второго, около трех часов дня.

— Спасибо.

— Что вы хотите там найти?

— Не знаю. Может быть, ничего. А может, кто-то из наших подозреваемых был там в тот же день в той же комнате.

Диксон поднял бровь.

— Это было бы слишком очевидно.

— Очевидное обычно работает. — Я открыл дверь. — Хорошего дня, мистер Диксон.

— Удачи, мистер Митчелл.

Я вышел в коридор. Дверь за мной закрылась мягко, без щелчка.

На этаже снова гудели горчичные лампы. По коридору прошла молодая женщина в юбке-карандаше с папкой в руках, кивнула и прошла дальше.

Я спустился на лифте, прошел через вестибюль, вышел на Брикелл-авеню. Декабрьский Майами обнял меня жарой, как теплое полотенце. На углу под пальмой стояла зеленая «Додж Полара», за рулем сидел Брэдшоу и пил кофе из бумажного стакана.