— Я хочу посмотреть, — сказал он, — как именно вы сделали ложные котировки. Технически. Где подменили сигнал, чтобы прошло только ко мне, а биржа не заметила. Это, должно быть, изящное решение.

— После того как подпишете протокол, — сказал я.

Холт чуть улыбнулся, будто и этот ответ заранее знал, и протянул руки.

Итоговые материалы по делу «Магистраль» я повез на Норт-Дирборн-стрит, в чикагское отделение Бюро.

Здание стояло семиэтажной плитой серого бетона, из тех казенных построек шестидесятых, в которых все прямое и ничего лишнего, возвели его в шестьдесят четвертом. На улице мело по-прежнему, снег шел почти горизонтально под ветром с озера, термометр держал четыре градуса по Фаренгейту.

У входа растеклась бурая лужа из соли, талого снега и грязного льда, по которой все входящие оставляли мокрые следы на ступенях.

Начальника чикагского управления звали Джозеф Анджело Каллахан. Пятьдесят восемь лет, типичный чикагец в третьем поколении, дед перебрался сюда из ирландского Корка еще в девяносто седьмом году прошлого века, отец работал на скотобойнях в районе Бэк-оф-де-Ярдс, том самом, про который писал Эптон Синклер.

Сам Каллахан был ростом ровно шесть футов и весом фунтов под двести двадцать, с широкими плечами и большими руками, как у мясника, доставшимися от отцовского ремесла и с голосом, похожим на гудок буксира на озере Мичиган. В Бюро он служил с сорок второго года, отработал под Гувером двадцать лет и пережил на своем месте всех директорских замов, что приходили и уходили.

Костюм на нем был из каталога «Монтгомери Уорд», долларов за сорок пять, и никакой проблемы в этом он не видел.

Кабинет Каллахана угловой, с видом на Дирборн-стрит и летящий снег. На столе стояла пепельница с тремя окурками сигарилл «Амбассадор», кружка черного кофе, стопка картонных архивных коробок «Бэнкерс Бокс» и фотография в рамке, Каллахан с женой у озера, по виду начало семидесятых, оба смеются, ветер треплет жене волосы.

На стене висела карта Чикаго, утыканная синими булавками, и портрет Эдгара Гувера в рамке, казенный, обязательный, повешенный явно не по велению сердца.

Я разложил материалы по столу. Протоколы допросов Пампа и Стоукса. Заключение лаборатории по припою и флюсу.

Фотографии блока в поле, катушки на кабеле, Памп над открытой крышкой. Отгрузка коаксиала на фирму Холта и распечатка брокерских ордеров, две позиции Холта, поставленные по котировкам, которых не существовало.

Каллахан листал молча, неторопливо, большими пальцами переворачивая страницы, толщина дела его не пугала, потому что за тридцать лет он перевидал стопки и потолще. Дошел до схемы с ложными котировками и остановился.

— Это ваша идея? — спросил он, не поднимая глаз от бумаги.

— Да.

— Как биржа пошла на это?

— Минц согласился сразу. Директор биржи думал сорок минут.

Каллахан поднял на меня глаза. Посмотрел на меня секунды три, внимательно, оценивающе, без тени улыбки, как привыкший быстро решать, чего стоит тот, кто находится сейчас перед ним.

— Моррини так бы не додумался, — сказал он.

Моррини был его заместитель. Имя я слышал от Дэвиса и понял, что он хотел сказать этим больше, чем произнес.

Каллахан закрыл папку. Встал, поднялся во весь рост, заслонив окно и протянул руку. Руки у него как тиски, но силу он рассчитал, сжал ровно настолько, чтобы я почувствовал, и ни на унцию сильнее, без той дешевой игры, когда мужчина пробует раздавить тебе пальцы.

— Хорошая работа, Митчелл. Чикаго вам должен. — Он отпустил руку. — Передайте Томпсону, что я так и сказал, в следующий раз присылайте этого парня сразу, а не через неделю после того, как местные облажались. — И без паузы, тем же тоном: — Кофе? Тут плохой, но горячий.

Я остался еще на двадцать минут. Кофе был и вправду плохой, переваренный, горький, из стеклянной колбы, простоявшей на плитке полдня, но горячий, и после уличного ветра это было кстати.

Каллахан рассказывал без предисловий, без повода. Про шестьдесят четвертый год, когда они брали чикагскую семью, местную ветвь мафии, на стрипе в Мелроуз-Парк. Восемь человек в машинах внизу и двое стрелков на крыше универмага напротив.

— Гувер хотел чтобы все прошло тихо, — сказал Каллахан, глядя в кружку. — Я и сделал тихо. Только три выстрела. Снял как куропаток.

Сказал он это без бравады, как говорят про хороший инструмент или удачно сделанную работу. И слушая его, я понял простую вещь, что Чикаго намертво въелся в этого человека за пятьдесят восемь лет жизни.

Бюро для него уже не служба, по которой двигаются вверх, а привычка, как ходить или дышать. Он не делал карьеру в ФБР. Он был кровь от крови агент, той его старой, доисторической породы, что ловила Капоне и Диллинджера и не вела долгих разговоров о процедуре.

Я допил кофе и поднялся.

— Мистер Каллахан. Если дело «Магистраль» пойдет на апелляцию, там техническая часть, рефлектометрия, импульсный поиск кабеля, защита почти наверняка станет это оспаривать. Присяжным трудно объяснить, как мы нашли врезку по эху в проводе. Хороший адвокат на этом может сыграть.

Каллахан уже смотрел в следующую папку, открытую на столе.

— Не беспокойтесь об этом, — сказал он, не поднимая головы. — У меня по этому делу прокурор Дженнингс. Он в шестьдесят восьмом засудил «Аутфит» без единой апелляции. — Он перевернул страницу. — Холт математик. Такой человек считает варианты. Он посмотрит на ваши две котировки по несуществующим ценам, посчитает свои шансы в суде и подпишет сделку со следствием до Нового года. Умные не идут до конца, когда конец очевиден. — Он замолчал и поднял глаза. — Так что летите домой, Митчелл и ни о чем не беспокойтесь.

Я кивнул и вышел. И в самом деле, мне пора домой.

Глава 8

Рождество

Из О’Хары, перед самым рейсом, я позвонил в два места.

Сначала Томпсону, доложить, что дело в Чикаго закрыто. Я нашел телефонную будку у выхода на посадку, стеклянную кабину «Белл» с гармошкой-дверью и полочкой под аппаратом, кинул в щель горсть монет по требованию оператора междугородней связи. Томпсон выслушал коротко.

— Каллахан звонил, — сказал он сквозь треск линии. — Уже. Сказал, чтобы я тебя сразу присылал в следующий раз. — В голосе у него было что-то вроде сдержанного удовольствия, которое он тут же спрятал. — Холт подпишет сделку?

— Каллахан считает, до Нового года.

— Хорошо. — Он помолчал. — С Корвином продолжишь после праздников. Ты заработал выходные, Митчелл. Не звони мне до второго января, если только Белый дом не загорится. С наступающим.

Он повесил трубку прежде, чем я успел ответить. Для Томпсона это было почти нежностью.

Потом я позвонил Николь.

— Ты уже вылетаешь, — сказала она не вопросительно, а утвердительно, она уже слышала гул аэропорта в трубке.

— Рейс в половине второго. Буду к вечеру.

— Хорошо. — Она сделала короткую паузу. — Твои приедут на Рождество. Я говорила вчера с твоей матерью. Отец, мать и сестра, двадцать третьего, на машине из Кливленда. — Она снова помолчала, чуть больше. — Я сказала, что мы будем рады.

Я молчал секунду, переваривая новую информацию. Николь и семейное Рождество, это две вещи, которые в моем сознании прежде никогда не стояли рядом.

— Ты не против? — спросил я.

— Я купила индейку, — сухо ответила она, и этим высказала все, что не хотела говорить вслух. — Прилетай скорее.

Рейс был в половине второго, «Боинг 727» компании «Юнайтед», место у иллюминатора в среднем ряду. Внизу лежал Чикаго под снегом, серый, плоский, расчерченный на квадраты улиц, и за ним стальное озеро Мичиган до самого горизонта, без единого блика под низким небом.

Самолет пошел на взлет, гравитация прижала меня к спинке, земля накренилась и ушла вниз, и через минуту мы вошли в облака над Огайо, плотную серую вату без просветов.

Стюардесса в форменной шапочке прокатила тележку и налила мне кофе в бумажный стакан «Дикси» с синим узором по ободу. Я грел о него руки и смотрел в белое ничто за стеклом.