Кровь как очищение. Кровь как порядок. Идеальная религия для людей, верящих, что миром правит сила и тайное братство избранных, а не закон и толпа.

Под строкой на стене звездный круг. Дюжина точек, соединенных тонкими линиями в фигуру. Я узнал ее из школьного учебника астрономии, это пояс Тельца, скопление Плеяд. Митраизм держался на звездах, каждая ступень посвящения соответствовала планете и созвездию.

Я повел лучом дальше. По другой стене, по дуге, в бетон были вбиты строительные дюбели, тяжелые стальные штыри. Я насчитал семь штук, по окружности, на равном расстоянии.

Между ними, от штыря к штырю, протянут шнур, обозначая круг. В митреуме такой круг значил границу между миром людей и миром бога, внутри земля принадлежит Солнцу.

Семь дюбелей — семь ступеней посвящения. У культа их было ровно семь, от низшей к высшей.

Один дюбель у дальней стены торчал косо, шнур с него сорвался и свисал свободным концом в воду. Здесь они либо спешили, либо что-то пошло не по плану.

Я сфотографировал его отдельно «Полароидом» из набора, единственная неаккуратность во всей этой выверенной геометрии.

И тут я заметил пол.

Вокруг каждой опоры помоста, у самого основания труб, бетон был чистый. Квадрат фут на фут, выметенный начисто, на фоне общей цементной грязи, окурков рабочих, обломков опалубки эти чистые пятна резали глаз. Пул наклонился, потянул носом и поморщился.

— Хлорка, — сказал он. — Концентрат. Армейский «Хай-Тест», такой берут на базах.

Они вымыли за собой. Прошлись щеткой с хлорным концентратом по всем местам, где могли наследить.

Смыли кровь, отпечатки и биологию. Но стены с латынью, монету, клеймо и тело оставили нетронутыми.

Стерли все, что выдает исполнителя, и сохранили все, что несет послание. Они знали, как работает криминалистика. Они знали ее настолько хорошо, что точно понимали, что именно стирать.

Это не безумец из подворотни. Уличный убийца оставляет хаос, грязь, кровь мазками, брошенные вещи, панику.

Здесь все наоборот, геометрия, хирургический разрез, выверенные узлы, дорогая монета, импортная символика, требующая образования и денег. Это сделали не сумасшедшеюие. Это люди, которые днем жмут друг другу руки в коридорах власти, а ночью спускаются в подвалы и надевают маски.

Я обошел помост до конца, до изголовья, и посветил на тело с тыльной стороны, через решетку настила.

И увидел то, что снизу видно не было.

На спине пиджака Корвина, между лопаток, мелом было выведено одно слово. Крупно. Печатными буквами:

CORAX.

Ворон.

Первая ступень посвящения. Самая низкая из семи.

В митраизме новичок, только вошедший это как раз Ворон, Corax. Он не знает почти ничего, ни кто над ним, ни сколько всего ступеней, ни имен остальных. Знает только того, кто его привел.

Я стоял и смотрел на это слово на спине мертвеца, и понимал, что написано оно не для Корвина и не для полиции округа. Написано оно для того, кто придет читать сцену целиком. Для меня.

Они говорили, вот твой ворон. Ты думаешь, что нашел нить, что понял схему.

Но ворон это самый внешний круг, самая нижняя ступень. Корвин не знал почти ничего, и его убрали именно поэтому, чтобы показать, я узнал ровно столько, сколько они разрешили.

Не больше. Иди дальше, если хочешь, Митчелл. Мы посмотрим как далеко ты зайдешь.

Глубоко под полом снова пошел поезд. Гул нарастал из-под земли, долгий, утробный, стены задрожали, с потолка посыпалась пыль, и лампа «Коулман» у входа чуть качнулась на шипящем огне.

Тени от решетчатого помоста поползли по синему костюму Корвина, заходили, задвигались, будто он шевельнулся. Потом гул стих, тени замерли, и в подвале остались только шипение лампы, плеск воды под ногами и запах хлорки и сырого бетона.

Пул стоял рядом и смотрел на тело. Потом спросил тихо, ни к кому не обращаясь:

— Кто это сделал?

Я не ответил. Вопрос звучал неправильно. Надо спрашивать, зачем нам это показывают.

Я убрал фонарик в карман.

— Пул, — сказал я. — Начинаем вести протокол. Снимаем по сетке, два фута на два. Монету, веревку, шнур, клеймо, каждый предмет в отдельный пакет, с биркой. Воду из-под помоста на пробу, вдруг хлорка не все смыла. И вызывай фотографа с нормальной вспышкой, «Полароида» тут мало.

Пул кивнул и полез в набор за бирками. А я достал блокнот, открыл на чистой странице и записал первое, с чего начнется все остальное.

Денарий, антиквариат, римский период, первый век. Монету где-то приобрели. А раз так, значит, где-то есть продавец, который ее знает.

С нее и начну.

Глава 4

Денарий

К полудню я доложил Томпсону о том что увидел.

Доклад делал в знакомом кабинете на третьем этаже здания на Пенсильвания-авеню, том самом старом здании, новое имени Гувера еще достраивали через квартал, краны над ним торчали вторую зиму.

У Томпсона угловой кабинет, отгороженный от нашего общего, внутри стол орехового шпона, два телефона, флаг в углу, на стене фотография директора ФБР. Окна выходят на проспект, внизу ползет полуденный поток машин, и на фонарях вдоль улицы висят рождественские венки с красными лентами.

Томпсон сидел за столом без пиджака, рукава сорочки закатаны, между пальцами незажженная сигара, Маргарет опять взяла его под контроль, и с тех пор он мусолил сигары всухую, отчего стал злее.

Я выложил перед ним пачку «Полароидов» с места и стал докладывать по порядку.

Томпсон слушал, перебирая снимки толстыми пальцами. На фотографии с латынью задержался дольше.

— Митхрэ, — неправильно прочел он по складам. — Это что за бредятина?

— Латынь. «Богу Солнцу Непобедимому Митре». Это позднеримский культ. Закрытый, мужской и военный. Поклонялись под землей, в подвалах без окон. Семь ступеней посвящения. Ворон низшая. — Я положил перед ним снимок спины Корвина. — Они написали на нем «Ворон». Сообщают нам, что он стоял в самом низу и почти ничего не знал.

Томпсон отодвинул снимки.

— Сатанисты, — сказал он. — Долбаные хиппи с пентаграммами. Накурились, начитались книжек и зарезали человека в подвале. У нас полно этого добра по всей стране после Мэнсона.

— Нет, сэр. — Я не сел, а стоял у стола. — Мэнсон оставлял хаос. Кровь по стенам, бардак и паника. Здесь все наоборот. Геометрия по уровню. Узлы одинаковые. Разрез сделан скальпелем, твердой рукой. Пол вымыт армейской хлоркой вокруг каждой опоры, биологию стерли начисто, а символику оставили нетронутой. Они знают криминалистику. Знают, что мы будем искать, и заранее это убрали. И монета у него во рту настоящий римский денарий первого века. Не сувенир. За такой платят двести долларов.

Томпсон поднял бровь.

— И что с того?

— А то, сэр, что Корвин был не случайной жертвой. — Я выдержал паузу. — Реймонд Корвин стоял у меня в списке подозреваемых. Три недели назад я выписал его имя из лоббистских списков. Он фигурант по делу наркоторговцев из Майами. Я собирался его допрашивать. И вот его убрали и обставили все так, чтобы я понял, они знают, на кого я нацелился.

Томпсон откинулся назад. Кресло скрипнуло. Он сунул сигару в угол рта и поглядел на меня поверх стола долгим скучающим взглядом, каким смотрят на молодого сотрудника, пересмотревшего кино про детективов.

— Митчелл. — Он вынул сигару. — Корвин лоббист с К-стрит. У такого человека сто врагов и тысяча долгов. Его мог заказать кто угодно, обиженный клиент, ревнивый муж, партнер по бизнесу, мафия из Балтимора. А ты мне рассказываешь про древнеримскую секту чиновников, которые по ночам надевают перья и режут друг друга в подвалах. — Он покачал головой. — Ты выковыривал трупы из ледников на Аляске. Тебе теперь везде заговор мерещится.

— Сэр, но монета…

— Монета это понты. — Он ткнул сигарой в воздух. — Богатый псих захотел красиво все обставить. Вот и все его мотивы. Послушай, оформляй это дело как ритуальное убийство неустановленными лицами, передавай в округ Колумбия, это их юрисдикция, и не лезь в политику. Из-за Уотергейта мы в дерьме, газетчики дежурят у нас под окнами и ждут первой же ошибки. Мне только секты на К-стрит не хватало для полного счастья.