Двое за его спиной поднялись тоже.

Я посмотрел на них и понял, что они шесть суток варились в этом. Без объяснений, с мёртвым командиром и с человеком, который его убил, лежащим в капсуле двумя уровнями ниже.

— Ты прав в одном, — тихим, сухим голосом произнёс я, — разбирательства не было. И ты сам понимаешь почему...

— Удобно, — не дал договорить он.

— Материалы на сервере. Записи визора, цепочка контактов, вырезанные четыре часа. Дашка их вскрывала, Санёк собирал схему. Возьми и читай, я тебе доступ открою прямо сейчас.

— Да пошёл ты в жопу со своими материалами!

Он ударил без замаха, с ходу, и бил хорошо.

Каин подсветил траекторию за мгновение до движения, но сделать с этим я почти ничего не мог. Бедро не держало, отскочить я не успевал, и на чистой скорости он меня превосходил, потому что у меня её сейчас не было вовсе.

Я принял выпад на предплечье, ушёл корпусом и понял, что второй такой не выдержу.

«Каин, дай мне что-нибудь».

«Даю».

И вот тут случилось то, чего я не понял.

Интерфейс изменился. Вместо привычных траекторий на теле Тохи проступила сетка. Десятки точек, подсвеченные разным цветом, с короткими подписями и векторами воздействия. Не уязвимые места в обычном смысле, не печень и не челюсть. Нервные узлы, сплетения, сосудистые пучки.

Тело сработало раньше, чем я успел подумать.

Два пальца в точку под ключицей, ребро ладони по боковой поверхности шеи, короткий тычок под нижнее ребро. Три касания, каждое почти без усилий, и ни одно из них не было ударом в том смысле, в каком я их понимал.

Однако Тоха сложился. Он осел на колени, потом на бок, глаза остались открытыми, но взгляд поплыл. Правая рука задёргалась.

В классе повисла мёртвая тишина.

Я стоял над ним и смотрел на собственные ладони.

«Каин. Что это было?»

«Дим-мак. Работа по нервным окончаниям и болевым точкам».

«Я этого не умею».

«Верно».

«Тогда откуда?»

«От Карины».

Я медленно поднял голову и уставился на подругу. Она стояла у стены, шагах в шести, и смотрела на меня не менее удивлённым взглядом.

«Объясни», — потребовал я.

«Пока наши колонии работали вместе, шёл обмен. Я не планировал брать у неё моторные схемы, они не относились к задаче. Но протокол обмена не избирателен: он передаёт всё, к чему получает доступ. Её колония хранила двигательные паттерны, наработанные за годы тренировок. Теперь они есть у меня».

«Ты забрал у неё навык?»

«Не забрал. Скопировал. У неё он никуда не делся».

Я стоял посреди класса над телом человека, которого вырубил приёмом, которому меня никто никогда не учил, и думал только об одном.

Он взял это, не спросив. Не потому, что решил обмануть, а потому, что не счёл нужным спрашивать про мелочь. И честно доложил, когда я задал вопрос. Всё как всегда. И именно это было самым скверным. Потому что я ничего не мог с этим сделать. А Каин с любой точки зрения выглядел правым.

Карина подошла, присела рядом с Тохой, проверила пульс, надавила пальцем куда-то под ухо. Парень судорожно вдохнул, и его взгляд начал собираться.

— Через минуту встанет, — сказала она, поднимаясь. — Кость...

— Знаю.

— Ничего ты не знаешь, — тихо ответила она. — Ты только что исполнил «замок дракона», а ему четыре года учатся.

— Потом, хорошо? — попросил я и повернулся к классу.

Тридцать человек смотрели на меня, и в этих взглядах было всё сразу.

— Слушайте сюда, — сказал я, — говорю один раз.

Тишина стояла такая, что слышно было, как на полу пыхтит Тоха.

— Дмитрий Шимохин был завербован корпорацией «Рудкофф» в девять лет. Его отобрали по конкурсу на Кермете и растили под биологическое окно, специально под нашу программу. Он пришёл сюда уже их человеком.

Я смотрел на тех двоих из его группы, что всё ещё стояли и косились на поверженного приятеля.

— Он два года жрал с вами из одной раздачи и два года сдавал вас. И когда я его вскрыл, он даже не пытался отпираться. Он сказал мне в лицо: жрал и сдавал, одно другому не мешает. Но куратора не назвал. Держался до конца, хороший был агент.

— Ты это придумал, — сказал один из них. Правда, в его голосе уже не было той уверенности, что минуту назад.

— Материалы на сервере, — развёл руками я. — Доступ открою всем. Читайте, проверяйте, ищите, где я соврал. Я не прошу верить мне на слово.

Я помолчал.

— А теперь про Исаева. Когда ударил кокон и завыла сирена, Димон бросился на полковника. Не на меня, хотя я стоял ближе и я был тем, кто его вёл. Я вошёл в турборежим и достал его на последнем шаге. И не успел. Полковник умер, я развалился, нас нашли через четыре часа.

Тоха уже сидел на полу, привалившись к ножке стола, и слушал.

— Я сжёг себе связки и колонию за человека, которого, по-вашему, убил из удобства, — сказал я. — Если кому-то этого мало, подходите после брифинга. Я приму любого...

Я снова развернул карту на всю стену, давая людям возможность переключиться на работу и реальную проблему. Больше я ничего не говорил и не объяснял.

Пауза вышла долгой.

— Чем их вообще берут? — спросил кто-то от дальней стены.

— Огнём, — ответила Марта. — Пуля их не останавливает, они регенерируют. На Полигоне мы жгли.

— А жар? — спросила Карина.

Все повернулись к ней.

— Нас спасла баня, — сказала она просто. — Высокая температура убивает бактерию. Мы все это знаем из курсов полевой медицины. Стерилизация кипячением, автоклавирование, всё это работает и с роем.

И вот тут поднялся один из механиков. Невысокий, кряжистый, с рыжей щетиной.

— Стоп. — Он зачем-то поднял руку. — Какая температура? Точные цифры есть?

— На Полигоне хорошо работал открытый огонь, — ответил Санёк. — Это примерно под тысячу градусов. Баня давала сто, сто десять, и работало это не сразу, а за несколько заходов по двадцать-тридцать минут.

Механик посмотрел на второго, худого и длинного, и они переглянулись так, как переглядываются люди, подумавшие об одном.

— Контур, — сказал длинный.

— Ага, — подтвердил рыжий и повернулся ко мне. — Тащ капитан, вы знаете, как на «Монолите» устроен обогрев?

— В общих чертах… — Я покрутил пальцами в воздухе.

— Замкнутый контур на сбрасываемом тепле реактора. Теплоноситель гоняется по всем горизонтам, в каждом помещении свой теплообменник. Штатно держит двадцать два градуса и режется ограничителями на сорока. — Он сделал паузу, — Но сам теплоноситель на выходе из реактора идёт под триста с лишним. Ограничители стоят на распределении, а не на источнике.

Я почувствовал, как класс подобрался.

— То есть? — спросил я, но не закончил, давая возможность дать развёрнутый ответ.

— То есть если снять ограничители и перенастроить распределение, мы загоним в теплообменники всё, что даёт реактор. По расчёту это двести сорок — двести шестьдесят градусов в помещении за полтора-два часа. — Он развёл руками. — Это автоклав, тащ капитан. При таких цифрах не выживает ничего. Ни бактерия, ни спора, ни плёнка.

В классе загудели.

— Что по секторам? — быстро спросил я.

— Контур разделён на ветки, каждая со своей запорной арматурой. Хоть весь горизонт, хоть отдельный узел. Мы можем выбирать, что варить.

— Значит, мы в безопасности?

— Мы сидим внизу и не суём туда нос. Гермозатворы выдержат, изоляция тоже. Потом ждём остывания и заходим. Может стать жарко, но не так, чтобы опасно для жизни и здоровья.

Я развернул карту и посмотрел на узлы с этой стороны.

Двести двенадцать неподвижных меток на перекрёстках. Каждая в помещении с теплообменником на стене.

Они шесть суток стояли в наших коридорах и считали, что мы заперты. А мы всё это время сидели на трубе, которая шла прямо к ним под ноги.

— Сколько нужно времени, чтобы реализовать проект? — спросил я.

— Расчёты, арматура, снятие ограничителей... — Рыжий почесал щетину. — Двое суток, если не мешать. И нужны руки. Много рук. Там арматуру крутить вручную, и, может, придётся кое-что переделать.