Отец был в своем кабинете. Когда я открыл дверь, он стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел на внутренний двор. Его поза выдавала крайнюю степень нервного напряжения: плечи были жестко зафиксированы, спина прямая, словно лом вставили. Услышав звук открывшейся двери, Андрей Иванович резко обернулся.

В его покрасневших глазах читался немой вопрос.

Я прошел вглубь комнаты и сел в кресло напротив его рабочего стола.

— Я пообщался с нужными людьми из Министерства Внутренних Дел, — начал я без долгих вступлений, переходя сразу к сути. — У них есть выходы на спецотделы, которые курируют западные территории.

Отец шагнул к столу, оперся на него обеими руками и тяжело выдохнул.

— И что они сказали? — спросил он глухо.

— Они пробьют информацию по своим оперативным каналам. Задействуют агентуру на западе, чтобы выяснить, действительно ли Дмитрий находится у радикалов, или это письмо — просто чья-то мошенническая схема. Нужно время. Пару дней, чтобы получить подтвержденные данные с границы.

Андрей Иванович опустился в свое кресло. Он потер лоб, явно пытаясь справиться с нахлынувшими эмоциями.

— Пару дней… — пробормотал он. — А если за эти пару дней с ним что-то случится? Письмо же требовало поторопиться.

— Я обсуждал с ними и этот аспект, — солгал я, чтобы окончательно выбить из него панику, но ложь эта была абсолютно логичной и обоснованной. — Следователи подтвердили мои утренние выводы. По их статистике, бывали случаи подобных обменов. Радикалы относятся к статусным пленникам исключительно как к ценному ресурсу. Никто не станет резать курицу, которая может снести золотое яйцо.

Я помолчал. Пусть мы с эльфами этого не обсуждали, мне достаточно и информации из интернета. Да, там много дряни и лжи, но на своем опыте успел убедиться, что и правды тоже достаточно.

— Если Димка действительно у них, его будут беречь. Кормить, лечить, если нужно, и охранять. Просто так его там никто не бросит и уж тем более не пустит в расход до тех пор, пока идут переговоры, — твердо резюмировал я. — Так что сейчас от нас требуется только одно: не суетиться, не делать глупостей и дождаться проверенной информации от МВД. Как только мы будем точно знать, что он жив и где именно его держат, мы разработаем план.

Отец сидел неподвижно, переваривая сказанное. Рациональные доводы, подкрепленные якобы официальным мнением министерских силовиков, сделали свое дело.

Он посмотрел на меня. Снова осунувшееся лицо. Снова нервное напряжение. Словно я и не спасал его недавно от смерти. Надеюсь его не хватит удар, пока мы тут разбираемся.

— Очень на это надеюсь, — тихо сказал отец.

Глава 7

Мешок на голове пах прелой соломой, и старым потом. Плотная грубая ткань царапала лицо при каждом повороте головы, не пропуская ни луча света.

Он не знал, сколько времени уже находится здесь. Часы давно слились в один бесконечный кошмар. Руки, скованные за спиной, давно онемели, потеряв всякую чувствительность, кроме бесконечного жжения. Плечи ныли от долгого сидения в одной позе на полу. Каждое движение отдавалось тупой болью в пояснице, но он все равно заставлял себя периодически смещать вес, чтобы окончательно не потерять чувствительность в ногах.

При каждом таком движении в темноте раздавался лязг. Тяжелые металлические браслеты, стягивающие его лодыжки, давно натерли кожу до кровавых мозолей. Короткая цепь между ними позволяла сделать шаг не шире тридцати сантиметров.

Слева кто-то надсадно закашлялся. Кашель был влажный, тяжелый, исходящий из самых глубин простуженных легких.

— Тихо ты, — тут же испуганно зашипел другой голос где-то справа, на чистом русском. — Услышат же. Опять по ребрам захотел?

Он был здесь не один. В пропахшей плесенью и нечистотами подвале сидели и другие пленники. Иногда они тихо переговаривались, пока охрана не делала обход, иногда кто-то тихо стонал во сне. Он не знал их лиц, не знал их имен, да и знакомиться не пытался. Разговоры отнимали силы, а силы были нужны для того, чтобы просто не сойти с ума в этой кромешной темноте. Он сосредоточился на слухе. Это было единственное, что у него осталось.

А слушать было что.

За невидимой преградой, которая была скорее всего тяжелой деревянной дверью с решеткой, звучали совсем другие голоса.

Конвоиры разговаривали между собой на чужом языке. Он слышал эту речь и раньше. Помнил, как эти переливистые звуки раздавались высоко в кронах деревьев перед тем, как на их позиции обрушивался шквал из свинца, стрел и болтов. Издалека этот язык казался похожим на пение птиц или шум ветра в листве.

Но так близко, на расстоянии всего пары метров, он не слышал эту речь никогда.

Вблизи она не теряла своей мелодичности. Говорившие журчали и переливали слова, словно горный ручей и шуршали ветром над свежей луговой травой.

Обычно охранники перебрасывались короткими фразами. Видимо, обсуждали смену караула, пайку или просто коротали время. Но сейчас ритм их разговора изменился.

Мужчина замер, перестав дышать, вслушиваясь в интонации. Смысла слов он не понимал, но эмоции везде звучат одинаково.

Один из голосов стал громче. В нем появились требовательные, злые нотки. Тот, кто говорил, явно был чем-то недоволен. Второй голос отвечал ниже, огрызаясь, с нарастающим раздражением. Темп речи ускорился. Они начали перебивать друг друга. Спор быстро перерастал в полноценную ругань.

О чем они спорят? О приказах командования? О том, чья очередь дежурить в этом промозглом подвале? Или, может быть, о нем?

Он напряг слух до предела. Спор за дверью достиг пика, голоса сорвались на откровенный крик. И вдруг раздался хлесткий звук, словно ладонью с силой ударили по деревянному столу.

Кто-то третий вмешался в конфликт. Прозвучал жесткий приказ. В этом голосе была такая стальная, непререкаемая власть, что двое спорщиков умолкли в ту же секунду.

В камере снова наступила гнетущая тишина. Никто больше не проронил ни слова. Договорились. Или подчинились.

В коридоре послышались шаги.

Тяжелые, подбитые металлом подошвы чеканили шаг по каменным плитам, приближаясь прямо к их камере.

Он инстинктивно вжал голову в плечи и напряг мышцы ног, готовясь к чему угодно.

Шаги остановились прямо напротив него. Металл звякнул о металл. В замочную скважину вставили ключ, с натужным скрежетом провернули два раза. Тяжелая дверь со стоном распахнулась, впустив в камеру поток прохладного воздуха.

В помещение кто-то вошел. Он слышал дыхание людей рядом с собой — пленники вжались в стены, стараясь стать невидимыми.

Шаги направились прямиком к его углу.

Мужчина не успел даже попытаться встать. Две пары рук жестко вцепились ему в плечи и подмышки, а затем рванули вверх с такой силой, что в суставах хрустнуло.

Его рывком поставили на ноги. Отсиженные на холодном полу ступни отозвались тысячей колючих иголок, отказываясь держать вес тела. Он покачнулся, заваливаясь вперед. Инстинкт подсказал сделать шаг, чтобы поймать равновесие, но тяжелая цепь между лодыжками натянулась до предела. Кандалы больно впились в растертую кожу.

Он споткнулся, чуть не рухнув лицом в камни, но конвоиры не дали ему упасть. Они грубо вздернули его вверх, так что он буквально повис на их руках. Мешок на голове сбился набок, грубая ткань больно натерла переносицу, перекрывая доступ к воздуху. Он задохнулся, пытаясь восстановить равновесие и найти хоть какую-то точку опоры непослушными ногами.

Его встряхнули, как тряпичную куклу. Жесткие пальцы больно впились в бицепсы, направляя его к выходу из камеры.

— Иди давай, — гаркнули прямо над ухом. Голос был хриплым, с сильным, режущим слух чужеродным акцентом, но слова были русскими. — В темпе ногами перебирай, пока я тебе ухо не отрезал.

Он стиснул зубы так, что заходили желваки. Никаких просьб. Никаких вопросов. Это бесполезно.

Перебарывая тупую боль в лодыжках, он заставил себя сделать короткий, семенящий шаг. Потом еще один. Кандалы глухо лязгали по камню, задавая рваный ритм. Он повис в руках своих конвоиров, стараясь выровнять темп и не спотыкаться, чтобы не провоцировать их на лишнюю агрессию.