Харбин я помнил, дорогу спрашивать не собирался. Город делился на три части, и части эти друг друга не слишком любили. Старый Харбин — грязный, глинобитный, с кривыми улицами и вонючими дворами. Пристань — торговая: магазины, конторы, склады, рестораны, все вперемешку, все орет и торгует. И Новый Город — каменный, с прямыми проспектами, где жило начальство дороги и куда грязь старались не пускать. За год войны город распух от тыловой публики. Интенданты, подрядчики, комиссионеры, дамы неясных занятий. Денег здесь крутилось больше, чем во всей остальной Маньчжурии.

Я взял у вокзала извозчика и поехал в Новый Город. Канцелярия Главноуполномоченного Красного Креста сидела, понятно, там, недалеко от вокзала и Управления дороги. Солидный каменный особняк в три этажа, у подъезда казенные сани и щегольская коляска на полозьях. Я отпустил извозчика и вошел.

Внутри было как в министерстве, только победнее. По коридорам ходили люди в форменных сюртуках и в штатском, из-за дверей стучали пишущие машинки — десяток «Ундервудов» разом. Навстречу прошли двое интендантского вида, сытые, с портфелями. Обсуждали на ходу застрявший где-то вагон с перевязочным материалом, и по голосам выходило, что застрял он удачно и торопить его не надо. Я посмотрел им вслед. Марля, йод, спирт — все это ехало сюда вагонами, и на каждом вагоне кто-то грел руки. Ничего нового.

Приемная оказалась душной и прокуренной. У стены ждали военный чиновник с папкой и немолодая сестра милосердия: она вполголоса доказывала чиновнику, что прогонные ей посчитали неправильно, а тот смотрел мимо нее. За столом, заваленным папками и списками, сидел делопроизводитель в очках, с лицом человека, которому все надоело. На столе зазвонил телефон. Он снял трубку, сказал в нее: «После обеда. Я вам русским языком — после обеда», положил и поднял на меня глаза.

— Слушаю вас.

— Врач Дмитриев, прибыл по предписанию. — Я выложил перед ним бумаги. — Из отряда генерала Мищенко.

Он просмотрел предписание, полез в списки. Листал долго, водя пальцем, нашел и постучал ногтем по строке.

— Есть. Дмитриев Вадим Александрович. Вы уже распределены-с. Харбинский сводный эвакуационный госпиталь Российского общества Красного Креста на Пристани, ординатором. Госпиталь большой, работы много, врачей мало. Впрочем, это я про любой наш госпиталь могу сказать.

— Быстро у вас. Я думал, дня три по кабинетам ходить.

— Еще походите, не беспокойтесь. — Он вытянул из стопки чистые бланки. — Это только начало. Женаты?

— Нет.

— Тогда выбор такой. Либо койка в общежитии для врачей при госпитале, либо наем квартиры. На наем положены квартирные деньги, только предупреждаю сразу: квартиры в Харбине нынче дороги, доплата всего не покроет. И не мечтайте.

— Только наем. Общежитие не по мне.

— Дело ваше. — Он сделал отметку. — Все так говорят, а через месяц просятся на койку. Цены тут столичные, а город, между нами, дыра дырой.

Телефон зазвонил снова. Делопроизводитель посмотрел на аппарат с ненавистью и трубку не снял.

Пока он заполнял бланки, в приемную без стука вошел интендантского вида господин в хорошей шубе, положил на стол лист и потребовал подписать немедленно, потому что вагон стоит и простой идет. Делопроизводитель, не поднимая головы, ответил, что подписывает не он, а помощник главноуполномоченного, приема нет, и вообще вагон этот стоит уже вторую неделю и еще неделя ничего не изменит. Господин в шубе побагровел, обещал жаловаться и вышел, хлопнув дверью.

Дальше пошли бумаги. Чуть ли не час я их подписывал и заполнял, а он ходил куда-то наверх заверять. Под конец он выложил передо мной серую книжку с печатью. Денежный аттестат.

— Здесь все расписано. Жалованье ординатора. Столовые. Квартирные по первому разряду: Харбин у нас прифронтовой город первого разряда, не что-нибудь. И полевые порционы, за службу в районе военных действий. — Он развернул книжку ко мне и подвинул чернильницу. — Итого триста двадцать в месяц. Распишитесь вот здесь и здесь.

Я расписался. Триста двадцать рублей. В Петербурге ординатор за сотню считался устроенным человеком, а поручик здесь, на войне, получает восемьдесят. За сто рублей в Харбине можно купить отличную лошадь, Сомов подтвердит. Серьезные деньги. Только платят их не за красивые глаза, а за тиф, за гной и за то, что не всякий доктор уезжает отсюда своим ходом. Казна умеет считать.

— В госпиталь желательно явиться сегодня, — сказал делопроизводитель, пряча мою расписку. — Главный врач там Сазонов, Глеб Ермолаевич. Человек он… — Делопроизводитель поискал слово, не нашел и махнул рукой. — Сами увидите. Следующий!

На улице я взял рикшу — они стояли у тротуара целой шеренгой. До госпиталя дело терпело. Сначала, по уговору с Ракитиным, следовало зайти в одно место на Пристани.

Рикша, жилистый китаец в ватной куртке, подхватил оглобли и побежал. Спокойно, без напряжения. Коляска катила вниз, и город менялся на глазах: каменные особняки кончились, пошли дома попроще, лавки, склады, вывески в два языка. На Китайской улице было не протолкнуться. Ломовые с ящиками, офицеры, приказчики, китайцы с коромыслами. У ресторана спорили двое подрядчиков, и по красным физиономиям было видно, что спор идет давно.

За квартал до нужного переулка я расплатился и дальше пошел пешком. Подъезжать к такому месту не стоило.

Лавка нашлась в переулке между часовой мастерской и харчевней. Маленькая, в одно окно. На витрине веера, костяные божки, шелковые кисеты, дешевые вазы — сувенирная мелочь для публики, которая везет из Маньчжурии «китайщину». Я толкнул дверь. Звякнул колокольчик.

За прилавком стоял немолодой китаец в суконной поддевке, с постным неподвижным лицом. Я поставил чемодан, не спеша осмотрел товар, взял божка, повертел, вернул на место.

— А нет ли у вас чего-нибудь совсем особенного? Срочно подарок нужен, в Петербург посылать.

Это был пароль.

— Есть и особенное, — сказал продавец, не меняясь в лице. — Только не на витрине держим. Извольте пройти.

Он откинул доску прилавка, пропустил меня в заднюю комнату и показал на узкую лестницу наверх. Сам остался внизу.

Наверху была дверь, я постучался и вошел. Маленькая квартира в две комнаты: стол, венские стулья, железная кровать под серым одеялом, на подоконнике пыльная герань. Жилье конторщика средней руки, каких на Пристани сотни. Отличалось оно от такого жилья одним: из окон просматривался весь переулок в оба конца.

У окна стоял человек лет тридцати, в штатском. Серая тройка, крахмальный воротничок, галстук. Рост средний, сложение среднее, волосы русые, лицо из тех, что забываешь, пока смотришь. Для его службы такое лицо дороже любого оружия.

— Вадим Александрович. Проходите, садитесь. Азаров, Николай Богданович. Поручик. Андрей Платонович о вас предупредил и описал подробно. Как доехали?

— С приключениями, но целым.

— Знаю. История с ротмистром до нас уже дошла. — Он чуть усмехнулся. — Быстрее вашего поезда. Комендант, кстати, наш добрый знакомый, человек толковый. Жалобу похоронят быстро, не думайте о ней.

— Да я и не думал.

— Тем лучше. — Он сел напротив, положил руки на стол. — В канцелярии Креста были?

— Был. Распределен в эвакуационный госпиталь на Пристани. Ординатором.

— Знаю. Потому что распределяли вас мы. Госпиталь для нашего дела удобный. Пристань, рядом склады и река, Фуцзядянь под боком. Через госпиталь проходит много людей и грузов, а где много людей и грузов, там и все остальное. Работайте, лечите, обживайтесь, все как обычно. Одна просьба, и серьезная: не выглядите человеком, который доволен жизнью.

— Это как?

— А вот так. Ваша роль: доктор способный, но обойденный. Считает, что заслуживает большего — столичной клиники, кафедры, денег, положения. А вместо этого тыловой госпиталь, вши и начальство из земских врачей. Хочется красивой жизни, а ее нет и не предвидится. Только запомните: такое недовольство не изображают криком. Его носят в себе, и оно само видно — в тоне, в усмешке, в том, как человек отзывается о начальстве, когда начальство вышло за дверь. И при этом ни с кем всерьез не ссорьтесь.