— Господа, — начал я. — То, что случилось с дамой, называется закупоркой дыхательного горла инородным телом. Кусок пищи при вдохе, чаще всего при разговоре или смехе за едой, попадает не в пищевод, а в гортань и застревает. Воздух не проходит вовсе. Заметьте главное: человек при этом молчит. Не кричит, не хрипит, не зовет на помощь — молчит, потому что для крика нужен воздух, а воздуха нет. Схватился за горло, побагровел и молчит — значит, дело именно в этом, и счет пошел на минуты. Три-четыре минуты, господа. Потом мозг начинает умирать без воздуха, и никакой врач уже не поможет.

Слушали тихо. Даже официанты застыли у стойки.

— Что делают обычно? Стучат по спине. Сидящему или стоящему человеку стучать по спине бесполезно, а порой и вредно: кусок может провалиться глубже. Дают воду. Воду давать нельзя ни в коем случае: горло закупорено, вода пойдет не туда, и человек захлебнется. Суют пальцы в рот. Пальцами кусок из гортани не достать, а протолкнуть глубже — легко.

— А что же делать-то? — не выдержал кто-то.

— А вот что. В легких у человека даже после выдоха остается воздух, и немало. Если резко сдавить живот под ложечкой, снизу вверх, грудобрюшная преграда — та мышца, что отделяет грудь от живота, — толкается кверху и выжимает этот воздух из легких разом, одним ударом. Воздух вылетает по дыхательному горлу наружу и выбивает кусок, как пробку из бутылки. Вы все видели: с третьего толчка кусок вылетел, дама вздохнула. Для этого приема не нужно ни инструментов, ни лекарств, ничего. Нужны две руки и знание, куда давить. Я обхватываю человека сзади, ставлю кулак выше пупка, ниже ребер, и резко давлю внутрь и вверх. Все.

— А корсет? — спросила пожилая дама из первого ряда, и по тону было понятно, что вопрос этот для нее главный.

— А корсет, сударыня, едва не убил вашу попутчицу. Спереди в нем стальная пластина от груди до живота, бока на китовом усу. Давить сквозь него — все равно что давить сквозь кирасу. Поэтому корсет пришлось снять, а быстрее, чем ножом, его не снимешь. У меня было две минуты. Приношу извинения за платье, но выбор стоял простой: платье или жизнь.

— А ежели человек один? — спросил инженер-путеец. — Подавился, а рядом никого. Тогда как?

— Тогда то же самое, только самому. Кулак под ложечку — и резко наваливаться животом на что-нибудь твердое с краем. Спинка стула лучше всего. Больно, зато живой. Запомните это, господа, я серьезно говорю: прием этот проще перевязки, а спасает вернее многих лекарств. Расскажите женам, детям, денщикам. Подавившихся в России умирает за год больше, чем вы думаете, и почти все — при полной комнате народу, который стучит им по спине.

Публика загудела. Молодежь, судя по лицам, поверила сразу. Пожилой чиновник в вицмундире качал головой:

— Мудрено что-то. Испокон веку подавившегося за ноги поднимали да трясли, и ничего, жили люди…

— Младенца можно и за ноги, — сказал я. — Взрослую женщину пуда на четыре — попробуйте. Заодно посчитайте, сколько времени уйдет.

Тут поднялся офицер, сидевший у стойки. Немолодой капитан-артиллерист, с сединой, с внимательными глазами.

— Позвольте мне, господа. — Он говорил спокойно, и его стали слушать. — Я в молодости, до училища, готовился в Академию художеств. Два года ходил в анатомический театр, рисовал мышцы и кости, устройство человека знаю не понаслышке. Так вот: доктор изложил все в точности. Грудобрюшная преграда — это поршень. Толкните поршень — воздух ударит по трубе и вышибет то, что в трубе застряло. Проще паровой машины. Здесь нет никакого фокуса, здесь одна механика, и механика верная. — Он повернулся к окну, к спине ротмистра. — А если кому-то не нравится, что у человека дыхательное горло и пищевод открываются рядом и кусок может угодить не туда, — так это претензия к господу богу, который нас так устроил. К нему и извольте обращаться. Доктор в этой конструкции не виноват, он ее только чинит.

Тут поднялся еще и Сомов.

— Я тоже скажу, — прогудел он. — В людях я, господа, разбираюсь средне. Зато в лошадях — лучше многих, тридцать лет при них состою. И повидал я лошадиного нутра поболе, чем иные — парадов. Так вот, докладываю: дыхательное горло у всякой твари устроено одинаково и перекрывается одинаково. Захватит лошадь жадный кус, встанет он поперек — и все, готово: бьется, синеет и дохнет, если не помочь. А если она при этом еще и затянута — подпругой ли, ремнями, — то дохнет вдвое быстрее, потому что грудине ходить некуда. Это я вам не из книжек, это я вам с выгона. Доктор вашу кобы… пардон, вашу супругу, ротмистр, от верной смерти вытащил. Приличия — вещь хорошая, я их уважаю. В салоне. А когда смерть за глотку взяла, тут уж не до шелков. Тем более что он русским языком просил всех из вагона выйти. Я слышал. Все слышали.

По вагону пошел небольшой смех.

Ротмистр обернулся. Лицо у него пошло пятнами. Он обвел вагон взглядом, ища, на ком остановиться, не нашел и пошел к выходу. У двери он бросил, ни на кого не глядя:

— Я этого так не оставлю.

Публика расходилась, обсуждая. Пожилая дама допытывалась у капитана-артиллериста про грудобрюшную преграду, чиновник в вицмундире с сомнением качал головой. Сомов заказал водки и потребовал, чтобы я непременно рассказал, что еще у лошади и человека устроено одинаково, и что лошадь — практически человек (наоборот тоже верно). Обед мой давно остыл.

Я вытащил наган и подошел к коменданту.

— Господин подполковник. Это оружие ротмистра. Ему сейчас возвращать не стоит. Передайте сами, когда сочтете нужным.

— Разумно. — Он взял револьвер, откинул дверцу, глянул на патроны и покачал головой. — Заряжен. Полностью. Хороший у вас удар, доктор. — Он спрятал наган в карман шинели. — Жалобу он напишет, не сомневайтесь. И я напишу — рапорт о происшествии, как все было, с показаниями свидетелей. Догадайтесь, какая из двух бумаг будет весить больше.

— Благодарю.

— Не за что. Это вам спасибо.

Я вернулся в купе.

Утром за окном пошли пригороды: мазанки, склады, штабеля шпал, дым над трубами. Поезд сбавлял ход.

Скоро Харбин.

* * *

Глава 10

На перрон я вышел одним из первых. Правая рука готова бросить вещи и выхватить кольт. Может, я зря осторожничал. А может, и нет. Человек, который вчера посреди ресторана тянул наган с намерением стрелять, способен на многое. Особенно когда этот наган ему вернут.

Харбинский вокзал гудел, как мукденский, только богаче: носильщики с тележками, дамы в шубах, торговцы-китайцы с лотками, за оградой орали извозчики. Комендант нашел ротмистра сразу, у его же вагона. Подошел, и при жене и десятке свидетелей вынул из кармана шинели наган и протянул рукояткой вперед.

— Ваше оружие, ротмистр. Рапорт о вчерашнем мною составлен и будет подан по команде, со всеми показаниями. Имейте это в виду, если надумаете жаловаться.

Ротмистр взял револьвер не глядя, сунул в кобуру и застегнул клапан. Челюсть у него за ночь припухла и отдавала синим. На меня он не посмотрел вовсе. И правильно сделал.

Жена его стояла рядом, в дорожной шубке, с муфтой. Она отыскала меня глазами и наклонила голову. Едва заметно, но наклонила. Ротмистр перехватил этот взгляд, побагровел, взял ее под локоть и повел к выходу, как конвойный. Она не обернулась.

— Живите долго, — сказал я вслед вполголоса. — Оба.

Сомов тряс мою руку, как рычаг водокачки.

— Доктор, запомните твердо: понадобится лошадь — только ко мне! Такую подберу, что сама вас домой возить станет, спящего. Но так заходите, без лошади. Я в Новом Городе квартирую, на Большом проспекте, вот вам адрес на бумажке, чтоб не забыли. Я вам про лошадиное нутро и половины еще не рассказал!

— Боюсь представить, что там осталось.

Он захохотал, хлопнул меня по плечу и утонул в толпе вместе со своим багровым лицом.