— Илья Матвеевич Гуров, заведующий хозяйственной частью, — представился он и поднялся. — А вы, надо полагать, тот самый новый хирург.

Ишь ты, какой догадливый.

— Дмитриев. Предписание вот.

— Позвольте. — Он прочитал бумагу внимательно, не пробегая, а именно читая, и вернул мне. — Кузьмичев! Врача Дмитриева в приказ по госпиталю на сегодняшнее число. Ординатором, во второе хирургическое, исполняющим обязанности начальника.

— Гнойное? — переспросил писарь из-за перегородки.

— В приказе оно второе хирургическое, — сказал Гуров, не меняя тона. — Пиши, как в штате.

Писарь вышел, взял у меня документы, ушел обратно, и машинка застучала. Гуров сел, придвинул стакан и посмотрел на меня поверх него.

— Вадим Александрович, чтобы у нас с вами сразу все было ясно и потом не портилось. Никакой вражды между хозяйственной частью и врачами я не признаю, это глупость. Требуйте что угодно. Но требуйте на бланке, по форме, с указанием количества и подписью господина главного врача. Записочки, устные просьбы и «Илья Матвеевич, дайте на первое время» не имеют хода и рассматриваться не будут.

— Разумно. Спирт по какой норме идет на отделение? Ключевой вопрос, раз уж я здесь. Антисептика чуть ли не главное.

Он поставил стакан.

— Быстро вы к делу, — сказал он почти с одобрением. — Спирт по требованию, через провизора, из аптеки. Норма в госпитале общая, а по отделениям ее расписывает не норма, а остаток. За прошлый месяц отпущено сколько было, израсходовано на четверть больше, и куда ушла эта четверть, я вам не скажу. Карболовой кислоты берите сколько унесете, ее у нас хоть залейся.

— Карболка мне без большой надобности.

— Отчего же? Всем надобна, а вам нет.

— Она жжет живую ткань. Рана после нее чище не становится, а заживает хуже. Мне нужен спирт.

Гуров помолчал, потом достал из ящика тетрадь в клеенчатой обложке и что-то в ней отметил.

— В восемь у господина главного врача совещание, — сказал он.

Кабинет оказался тесен для того количества народу, которое в нем сидело. Длинный стол, стулья вдоль стен, самовар на подоконнике, а над столом неподвижный слой табачного дыма. Человек пятнадцать, все в форменных сюртуках или в белых халатах поверх них.

Сазонов сидел во главе, со своими ведомостями, и выглядел точно так же, как вчера, только совсем небритый.

— Господа, минуту внимания. Ординатор Дмитриев, Вадим Александрович, прибыл к нам из Маньчжурии, из отряда генерала Мищенко. Хирург. С сегодняшнего числа принимает второе хирургическое, то есть гнойное, исполняет обязанности начальника, и отвечает за него целиком и полностью.

По столу прошло движение. Кто-то кивнул. Худой высокий человек с длинной рыжей бородой, тронутой сединой, наклонил голову и сказал:

— Бекетов, старший врач. Очень рады, доктор. Очень.

По интонации выходило, что рады они главным образом тому, что барак теперь чужая забота.

— Вельский, — сказал сидевший напротив, не вставая. Средних лет, худощавый, темно-русые волосы на прямой пробор, короткая борода подстрижена волосок к волоску, золотое пенсне. Руки он держал на столе — длинные, очень белые. — Леонид Аркадьевич. Старший ординатор хирургического. Значит, вам гнойное.

Молодой высокий врач с густыми усами перегнулся ко мне через угол стола и подал руку:

— Левицкий, Константин Сергеевич, хирургия.

Женщина лет сорока пяти, высокая, сухая, с крупными руками и серебристой прядью над левым виском была Серафимой Петровной Лебедевой, старшей сестрой госпиталя. Маленький круглый лысеющий провизор с седыми бакенбардами привстал и назвался Шульцем, Фридрихом Густавовичем, и почему-то счел нужным добавить, что аптека открыта с семи. Дальше пошли фамилии, которые я запоминал через силу: заведующий инфекционным отделением Рубцов, Аркадий Фомич, немолодой, лысый, с рябым лицом и очень тихим голосом; ординатор офицерского отделения Заславский, полный, гладкий, с холеными руками; двое терапевтов, чьи имена я тут же забыл.

Смотрели на меня по-разному. Двое или трое — с явной иронией. Я в этом собрании был единственным, кто явился с фронта, и звание зауряда из полевого отряда среди госпитальных стоит недорого. Там резали в землянках при керосиновой лампе, а тут наука, никелированный инструмент и статьи в «Русском враче».

Ну и пусть смотрят. Свои плюсы, если задуматься.

Ненадолго задумался и плюсов не нашел. Ладно, обойдемся без них.

— Начнем, — сказал Сазонов. — Николай Осипович, докладывайте.

Поднялся молодой врач с журналом в руках, лет двадцати пяти, с воспаленными от бессонной ночи глазами.

— Дежурство с восьми вечера. На восемь утра в госпитале тысяча семнадцать человек. За ночь поступило десять, самотеком с вокзала, все нижние чины: четверо обмороженных, трое кишечных, трое раневых с попутного поезда. Умерло шесть. Пятеро во втором хирургическом, один в офицерском, на четвертые сутки после резекции желудка.

Пятеро. За одну ночь, в моем бараке.

— Происшествия. — Дьяконов перевернул страницу. — Во втором хирургическом в третьем часу кровотечение из культи бедра, шестые сутки после ампутации. Больной жив, но обескровлен, пульс сто двадцать восемь. Там же еще один: температура упала с тридцати девяти до тридцати пяти и шести, холодный пот, пульс нитевидный. Впрыснута камфора, дважды. К утру держится.

— Живой?

— Живой. Но, полагаю, ненадолго.

Полагает он правильно. Такое падение температуры при гнойной ране означает не улучшение, а наоборот: организм перестал сопротивляться. Это сепсис, и до вечера тот, скорее всего, не дотянет.

— Дальше.

— В четвертой палате терапевтического у нижнего чина сыпь на груди и животе. Осмотрел, вызвал Аркадия Фомича.

— Чесотка, — сказал Рубцов. — Ходы типичные, между пальцами тоже. Никакого тифа. Больного в баню, белье в дезинфекцию, палату осмотреть всю.

— Слава богу, — сказал Сазонов. — Все?

— Все.

— Садитесь. — Сазонов положил ладонь на ведомости. — Теперь главное, господа. В три пополудни на станцию приходит санитарный поезд от Мукдена. Нам предписано принять двадцать восемь тяжелых. Двое офицеров, двадцать шесть нижних чинов. А коек нет.

По столу прошел общий вздох.

— Восемьсот мест, лежит больше тысячи, — сказал Бекетов. — Глеб Ермолаевич, мы в декабре подавали…

— Мы подавали и в ноябре. — Сазонов даже не поднял головы. — Поэтому делаем то, что делаем всегда. Господа ординаторы: сегодня на обходе всех, кто стоит на ногах и держит ложку, выписать в выздоравливающие батальоны. Всех. Кто более-менее пришел в себя, готовить к эвакуации в Россию ближайшим санитарным поездом, с описью и скорбными листами. Списки мне на стол к полудню.

— Двадцать восемь тяжелых, — сказал Вельский. — В чистое хирургическое я возьму шестерых, больше не возьму. У меня операционная одна.

— Возьмете десять.

— Восемь.

— Десять, Леонид Аркадьевич. Остальных разберем по отделениям.

Лебедева поднялась, не дожидаясь приглашения, и заговорила голосом человека, который произносит одно и то же третью неделю.

— Глеб Ермолаевич, я обязана повторить про материал. Марли осталось на два дня при нынешнем расходе. Бинты стираные, из прачечной, идут все, до последнего, я уже перевязываю стираным даже в офицерском. Спирта в отделениях совсем мало.

— Фридрих Густавович?

Провизор развел маленькими руками.

— Из аптеки отпущено все, что было. Требований у меня на столе на сорок ведер, а получено на месяц пятнадцать, и половину я уже выдал. — Он говорил с легким акцентом, аккуратно расставляя слова. — И я вынужден заметить, господа, что расход спирта в госпитале превышает всякую разумную норму. Употребление его на растирания и дезинфекцию я понимаю. Употребление его внутрь персоналом я понимать отказываюсь, сколько бы меня на этот счет не пытались просветить.

— Про употребление внутрь персоналом у нас сегодня отдельный номер, — сказал Сазонов. — Илья Матвеевич.