Гуров поднялся, придерживая ключи, чтобы не звенели.

— Ночью санитар Прошкин найден спящим в мертвецкой. В нетрезвом виде, за перегородкой, на казенной рогоже.

Кто-то в конце стола фыркнул.

— Опознали-то как? — спросил Левицкий. — Он же там наверняка был на одно лицо с остальными.

— По храпу, Константин Сергеевич, — сказал Гуров, не улыбнувшись. — Клиенты в мертвецкой обычно не храпят. Далее, в пятой палате нижние чины играли в карты на пайки, третий раз за неделю. Отобрано две колоды, о чем составлен акт.

— Прошкина лишить недельного жалованья, — сказал Сазонов. — Объявить перед всеми, чтобы слышали. Попадется второй раз — отправлю в этапную команду вагоны грузить. С картами — фельдшерам следить, а если пайки будут проигрывать, я урежу им табак, и они сами разберутся между собой.

Он перевернул лист.

— Операционная. С десяти оперирует Леонид Аркадьевич: два бедра и грудная клетка. С двух — Константин Сергеевич, у него три случая, и я прошу закончить до трех, потому что после трех операционная нужна будет всем сразу. Наркоз распределите сами.

Дальше пошли дрова, дезинфекционная камера, которая опять течет, и так далее.

— Все, господа, — сказал Сазонов и хлопнул ладонью по ведомостям. — Обход. Списки к полудню. Константин Сергеевич, проводите Вадима Александровича во второй барак и представьте Гольдину.

Врачи поднялись все разом, и в кабинете стало тесно. Левицкий взял с подоконника фуражку и мотнул мне головой на дверь.

— Идемте. Провожу, представлю и убегу. Вы не заболейте там. У них при входе холодно, а в глубине жарко, натоплено. Гольдин человек толковый, только молодой и измученный до последней степени. Не пугайтесь, если он вам обрадуется до слез. Он сегодня на совещание не пришел, не смог отойти с места работы.

— С чего бы ему так радоваться, — пробормотал я.

— С того, что теперь есть кому отдать отделение, — сказал Левицкий.

* * *

Глава 12

До отделения было недалеко. Левицкий шёл быстро и на ходу успевал говорить:

— Обедать приходите к нам, в чистое. Повар из вольных, борщ даёт почти настоящий. И вообще заглядывайте по-соседски, иначе вы в этом бараке за неделю одичаете…

Договорить он не успел. Сразу за дверями нас встретили.

Совсем мальчишка. Лет двадцать, не больше. Узкое бледное лицо мокрое от пота, тёмные волосы слиплись на лбу, над губой что-то среднее между усами и недоразумением. Клеёнчатый фартук был надет поверх сюртука и заляпан свежей алой кровью поверх старых бурых разводов. Мокрые руки он держал на весу, растопырив пальцы.

— Господин доктор! Исполняющий обязанности заведующего отделением зауряд-врач Гольдин! Простите ради бога, у нас катастрофа на столе. Аррозивное кровотечение из бедренной!

— Ведите.

Я шагнул мимо него в дверь.

— Бумаги ваши потом пришлю! — крикнул сзади Левицкий.

Я уже не слушал.

В тамбуре стоял холод, как в погребе, а через вторую дверь в лицо ударил жар. Коридорчик направо, дощатая перегородка, за ней перевязочная, дальше операционная гнойного барака. Гольдин шёл впереди, фартук хлопал его по коленям.

Картина была такая.

На столе лежал солдат, белый, как известка, и дышал редко, с хрипом. Из размотанной раны на бедре толчками бил алый фонтан. Уже невысокий, слабеющий. Это было хуже всего — давление падало.

Двое молодых врачей возились у стола, оба в крови по локоть. Один, коренастый и круглолицый, затягивал выше раны резиновый жгут Эсмарха. Второй, длинный, худой, в железных очках с красными брызгами на стёклах, совал в рану тампон за тампоном. Кровь выталкивала марлю обратно; комки падали на пол, в таз, мимо таза. Немолодой усатый фельдшер налегал солдату на плечи, потому что тот ещё слабо и уже бессмысленно дёргался.

— Доктор Дмитриев. Принимаю отделение, — сказал я, сбрасывая шинель на табурет. — Жгут затянуть до полной остановки. Савельев, прижимайте бедренную в паху. Тампоны из раны убрать. Остальные не мешают.

Круглолицый затянул жгут. Алый фонтан оборвался, осталось только тёмное сочение.

— Время жгута записать, — сказал я. — Давайте наркоз. Самый осторожный. Гольдин, мойте руки и ассистируйте.

Фельдшер оказался сообразительным. Пока я закатывал рукава, он уже протягивал мне относительно чистый фартук.

— Карболку на руки. Быстро.

Мыться по всем правилам было некогда. Пока я тёр бы щёткой ногти, солдат мог умереть. Савельев полил мне на кисти тёплый раствор карболовой кислоты. Кожу защипало.

Наложили маску Эсмарха и стал осторожно подавать хлороформ, следя не за количеством капель, а за дыханием больного. Глубокий наркоз при таком пульсе был опасен, но резать человека в сознании я тоже не собирался.

— Пульс на лучевой?

Фельдшер взял солдата за запястье.

— Есть, ваше благородие. Нитевидный. Больше ста сорока.

— Зрачки?

— Реагируют.

— Дыхание двадцать четыре. Неровное.

Я быстро осмотрел рану. Кровотечение было вторичным, из нагноившегося канала. По расположению раны и направлению струи пострадала, скорее всего, поверхностная бедренная артерия, а не общий ствол. Это оставляло ноге шанс.

— Иглу Дешана, шёлк, два зажима. Гольдин, крючки.

Я сделал отдельный разрез выше раны, в неизменённых тканях, по проекции сосуда. Клетчатку разделял тупо, не торопясь только там, где спешка могла прихватить бедренную вену. Гольдин держал крючки. Руки у него подрагивали, но команды он исполнял точно.

— Не тяните. Вену видите?

— Вижу.

— Тогда артерию на крючок. Осторожно.

Под пальцем забилась слабая пульсация. Я провёл иглу Дешана со стороны вены, подвёл двойную шёлковую лигатуру и перевязал сосуд выше повреждённого участка.

— Жгут немного ослабить.

Круглолицый врач ослабил резину. В старой ране снова показалась кровь, но уже не фонтаном. Из нижнего конца повреждённой артерии шло обратное кровотечение по коллатералям.

— Так и думал. Теперь нижний конец.

Я расширил старую рану ровно настолько, чтобы увидеть источник, убрал сгустки и мёртвую клетчатку. Повреждённый сосуд нашёлся в глубине. Я захватил его зажимом и перевязал ниже разрыва второй лигатурой.

— Жгут снять.

Резину размотали. Кровь не пошла. Несколько мелких венозных сосудов сочились, но их можно было остановить давлением и отдельными лигатурами.

— Пульс?

— Сто тридцать восемь. Нитевидный.

— Стопу укрыть. Гольдин, проверьте цвет и тепло пальцев.

Он коснулся стопы.

— Бледная. Холодная.

— После такой кровопотери весь он холодный. Сравните с другой.

— Раненая холоднее.

— Записать. Проверять каждые полчаса первые два часа: цвет, тепло, чувствительность, движение пальцев. Пульса ниже перевязки может не быть, но если стопа начнёт синеть или боль усилится, сразу за мной.

Старую гнойную рану я оставил открытой, удалив свободные сгустки и явно омертвевшие ткани. Рыхло заложил марлю. Новый доступ к артерии лежал выше и с гнойной полостью не сообщался. Его я закрыл отдельными швами, оставив тонкий выпускник в нижнем углу, и наложил отдельную повязку.

— Тёплый физиологический раствор в вену, — сказал я. — Есть прибор для вливания?

— Есть одна стеклянная канюля, — ответил фельдшер. — Бережём ее!

— Сейчас как раз тот случай, ради которого её берегли. Пол-литра медленно. Раствор подогреть до температуры тела. Больного укрыть, грелки к туловищу, не к раненой ноге. Пока не проснётся, ничего в рот. Потом тёплый чай по ложке, если не будет рвать.

— Камфору? — спросил Гольдин.

— Не надо. Камфора кровь ему не вернёт.

Солдата переложили на носилки. Фельдшер уже отдавал распоряжения насчёт раствора, канюли и грелок.

Все трое молодых врачей смотрели на меня молча. Полчаса назад они втроём хоронили человека на столе. Теперь он отправлялся отсюда живым, хотя до спасения было ещё далеко.