Партия в два человека выдвигается со стороны нейтральной китайской территории, от города Синьминя, и проникает в Инкоу под видом европейских врачей, прибывших для налаживания торговых связей и продажи медикаментов. Необходимые для поджога горючие и воспламеняющие составы будут провезены под видом лекарств и медицинского снаряжения, не возбуждая подозрений у японских досмотровых партий.

Керосин, паклю и оболочки для зажигательных снарядов возможно беспрепятственно приобрести у китайских торговцев в самом Инкоу. Для воспламенения могут послужить китайские ракеты, употребляемые на празднествах. Зажигательные снаряды партия собирает уже внутри базы. Удар наносится прицельно, в самое сердце складов. Пламя от указанных смесей нельзя погасить ни водой, ни снегом.

Для обеспечения работы партии основным силам Отряда надлежит произвести ложную демонстрацию атаки с западного направления в условленный час. Угроза лобового штурма заставит гарнизон занять внешние окопы и оставить склады в тылу без должного присмотра. В минуту, когда внутри базы начнется огонь, паника среди неприятеля сделает всякое устройство обороны невозможным.

Осуществление сего позволит начисто уничтожить базу снабжения противника, избегнув при этом потерь среди строевого состава русской кавалерии. Ожидаю Ваших приказаний.

Состоящий при штабе Отряда зауряд-врач В. А. Дмитриев'.

Затем перечитал. Вышло гладко, по-казенному, как надо.

Одно только я в записку не вписал. То, что в эту партию из двух человек, что под видом европейских лекарей отправится в Инкоу, войду я сам. Поеду немецким доктором, с саквояжем, полным адской химии, и спалю там все к чертовой бабушке.

Если меня, конечно, не поймают.

* * *

Глава 2

Записку я отнес наутро, едва рассвело. Побрился, почистил шинель, спрятал лист в папку (у меня она была) и пошел через деревню, мимо дымящих кухонь и коновязей, туда, где над самой большой фанзой мерз на шесте генеральский знак.

В сенях толклись разные люди. Кто-то тряс сумкой с пакетами, кто-то будто дремал стоя, привалившись к стене. Обычный утренний хаос при штабе, когда всем надо и все спешат.

Адъютант сидел на прежнем месте, деваться ему было некогда. Тот самый поручик с невыспавшимся лицом, только за ночь оно сделалось еще более невыспавшееся. Перед ним росла гора утренних сводок, донесений, приказов. Он разбирал их по стопкам, макал перо, что-то помечал на полях и, судя по виду, давно делал это совершенно автоматически.

Я подошел и положил свой лист. Его в этой горе очень не хватало.

— Доброе утро. Прошу передать его превосходительству. Докладная записка, лично. И срочно.

Он поднял на меня глаза, узнал, кивнул. Взял мой лист, не разворачивая, и придвинул к себе. Разбирать его прямо сейчас, посреди этого потока, он явно не собирался.

— Передам, — сказал он. — Положу к остальным.

— Господин поручик, у меня к вам еще одно дело. Его превосходительство вчера назначил меня своим врачом и чиновником для особых поручений. Большая честь. Но где мне быть? Где мое место? Надо находиться рядом, а не бегать всякий раз через полдеревни, когда понадоблюсь.

Поручик задумался. Да, ситуация. Человека, которого генерал вчера при всех приблизил, нельзя просто отправить к казакам мерзнуть у костра. Да и искать его там каждый раз, когда он понадобится, будет по меньшей мере странно. А место при штабе для него никем не предусмотрено, потому что должность выдумали вчера вечером, между делом.

— Резонно, — сказал он наконец и вздохнул. — Верно говорите. Идемте.

Он подхватил мой лист, сунул его в отдельную папку с надписью на корешке, положил папку поверх стопки бумаг и поднялся из-за стола. Я успел прочитать надпись. «К докладу командующему». Стало быть, попадет генералу если не первым, то и не последним.

Мы пошли по узкому проходу вглубь фанзы. Здешние фанзы строят все на один лад: длинная кишка с каном вдоль стены и перегородками из циновок и глины, делящими ее на клетушки. Поручик шел впереди, отодвигая плечом занавеси, и наконец толкнул скрипучую дощатую дверь в самом конце.

— Вот, — сказал он. — Другого пока нет.

За дверью оказалась каморка без окна, тесная, как чулан. Собственно, чуланом она и была раньше. Ну или кладовой при кухне или еще чем-то таким. Внутри пахло мышами, пылью и старой кожей Будто я в сундук залез, который лет двадцать не открывали.

Половину каморки занимал хлам. Два старых кавалерийских седла. Кипы газет. Пузатый медный самовар с оторванным краном, побитый, зеленый от времени. Пустые бутылки в углу, штук десять. У стены нашлось шаткий китайский столик на гнутых ножках и колченогий табурет.

— Обустраивайтесь тут, Вадим Александрович, — сказал поручик. — Барахло это я велю вынести, когда руки дойдут. Дверь держите открытой и прислушивайтесь, чтобы я вас мог позвать. Теперь вы при штабе, как и положено. А я пошел к генералу, вашу бумагу кладу к остальным. Если он что-то скажет, сообщу.

Он ушел. Я остался один в своем новом кабинете.

Кабинет советника командующего. Личного врача его превосходительства. Чиновника для особых поручений. Крохотный чулан с мышами, разбитым самоваром и стопкой газет непонятно какой давности. Забавно.

Я смахнул со столика пыль, придвинул табурет и сел. Табурет качнулся, я поймал равновесие, но приноровился. Из-за перегородки, приглушенные глиной, доносились голоса. Мищенко слышно не было, а может, я не смог его разобрать. Я сидел, слушал и ждал. Больше делать было нечего.

Сидел я довольно долго, с полчаса, а то и дольше. Успел даже почитать газету. Писали там про какие-то маневры под Красным Селом. За перегородкой то входили, то выходили, хлопала входная дверь, кто-то докладывал, кто-то ругался вполголоса. Штаб жил своей жизнью, а я сидел в чулане, как домовой, и понемногу начинал думать, что про меня забыли.

Потом в проходе застучали быстрые шаги. Занавесь отдернулась, и в дверь заглянул тот же адъютант.

— Доктор. К командующему. Срочно.

Я поднялся, одернул китель и пошел за ним. Значит, прочитал. И, похоже, быстро.

Мищенко стоял у стола, а на столе лежал мой лист. У стены, чуть в стороне, сидел на табурете еще один человек. Немолодой, подтянутый, с жестким сухим лицом, полковник. Его я раньше не видел.

— Явился, — сказал Мищенко вместо приветствия. — Заходи, доктор, заходи. Вот, полковник Загряжский, начальник штаба отряда. Николай Петрович. А это тот самый лекарь.

Загряжский встал, коротко поздоровался. Глаза у него были умные и холодные.

Мищенко постучал согнутым пальцем по моему листу.

— Прочитал я твоё послание. — Он положил лист на стол, разгладил ладонью. — Занятно. На бумаге у тебя все гладко выходит, доктор. Партия в два человека, лекари европейские, зашли, спалили, ушли. Красиво. А на деле? Ты хоть понимаешь, что там кордоны? Как ты через них пройдешь? Японец не дурак, он на подходах к порту всех шерстит.

— Понимаю, ваше превосходительство. Потому я и хочу все тщательно спрятать, и не любым лекарем идти, а немецким.

Мищенко поднял бровь.

— И это что-то даст?

— Японцы немцам верят. Всю свою медицину, всю армейскую науку они у немцев брали. Их военные врачи учились в Берлине, в Мюнхене. Немецкий диплом для них не бумажка, а почти святыня. Немецкий доктор для японского офицера человек уважаемый, почти начальство. Явится на заставу господин в хорошем платье, с саквояжем, заговорит по-немецки, покажет паспорт и диплом какого-нибудь университета, и офицер на заставе, скорее всего, козырнет и пропустит. Обыскивать такого человека всерьез, лезть в его баулы ему в голову не придет. Побоится обидеть. А если и сунется, то так, для порядка.

Загряжский слушал, чуть склонив голову. Пока молчал.

— Допустим, — сказал Мищенко. — Немец так немец. А в баулах у тебя, значит, диверсионная химия.