— Да. Под видом медицины. Так, чтобы досмотрщик заглянул и ничего не понял. Составы для поджога рассовать по аптечным банкам под видом порошков от горла, от кашля, от чего угодно. Все прочее — керосин, паклю, оболочки, ракеты для запалов, я куплю уже в самом Инкоу, у китайцев, за серебро. Этого добра там навалом, китайцы без фейерверков жить не могут. Заряды соберу на месте, в номере гостиницы.

— Любопытно, — вздохнул Мищенко.

— В гостинице поближе к станции. Немецкий доктор приехал наладить торговлю, предложить лекарства, дело обычное, в порту таких хватает. Снял номер, ходит по городу, приглядывается. А как ваша кавалерия завяжет свою демонстрацию на западной окраине и оттянет охрану на себя, я в этой суматохе подожгу склады изнутри и уйду вместе с китайцами, которые побегут кто куда. В панике на одного лишнего человека никто не смотрит.

Я замолчал. Мищенко смотрел на карту, на меня.

— А как ты туда попадешь для начала? В сам Инкоу? Не по воздуху же.

— Конечно. Через нейтральную китайскую землю. Ваши люди тайно выведут меня со вторым человеком за линию фронта, вот сюда, в сторону Синьминя. А оттуда мы уже въедем в Инкоу открыто, законно, поездом или в наемной повозке, как иностранные гости. Никто не хватает европейца, который спокойно сходит с поезда с чемоданами.

За столом стало тихо. Мищенко думал, и я его не торопил, да и как торопить генерала. Загряжский тоже молчал, но молчал как-то по-другому, будто уже прикидывал, во что это выльется, если генерал скажет «да».

— Складно, — произнес наконец Мищенко. — Складно, черт возьми. Рисково до дури, но толково. Одного человека потеряю, то есть двоих, если провалится. А если выгорит, сберегу сотни. Тут и считать нечего. — Он побарабанил пальцами по столу. — Одно плохо, доктор. Своими руками мы такое не сделаем. Не наше это ремесло. У меня лошади, шашки, пулеметы. Мы налетаем, рубим и уходим. А тут паспорта поддельные, дипломы, костюмы, бланки заграничные. Где я тебе это возьму? У меня в отряде типографии нет и портного из Берлина тоже.

— Есть у кого взять, — подал вдруг голос Загряжский.

Мищенко повернулся к нему.

— Ну?

— Ракитин. Жандармское ведомство. Он сейчас недалеко, в Тяньчжуантае, спиртовую мафию давит. У него на такие дела и мастера, и бланки, и опыт. По части бумаг и переодеваний это первый человек. Своеобразный господин, хитрый, скользкий, но толковый. Если попросить с умом, поможет.

Фамилию эту я знал слишком хорошо. Да уж! Не уйти от нее, не убежать. Ракитин. С которым мы били по рукам в той фанзе, как на ярмарке подельники, черт побери. Вслух я, разумеется, ничего не сказал. Незнакомая фамилия, услышанная впервые. Кое-чего господам военным лучше не знать. Жандармов они не слишком любят. И их знакомых.

— Есть такой, — протянул Мищенко без особой радости. — Но он — другое ведомство. Приказать ему я не могу, он мне не подчинен. А если через Петербург просить по команде, бумага год будет ходить по инстанциям, к тому времени мы Инкоу либо возьмем, либо ляжем под ним все.

— Приказывать и не надо, — сказал Загряжский. — Попросить. По-товарищески. А в награду посулить долю славы. Выгорит дело, отпишем наверх, что провернули совместно с жандармским ведомством, с его личным участием. Ему за такое орден. Жандарму боевой орден на дороге запросто не лежит. За это он постарается.

Мищенко хмыкнул.

— Умно. Люблю, когда чужими руками да к общей пользе. — Он повысил голос, обернувшись к перегородке. — Поручик!

Адъютант возник в проеме мгновенно, будто стоял и ждал.

— Пиши письмо жандармскому подполковнику Ракитину. В Тяньчжуантай. Приглашаю, дескать, пожаловать к нам по делу чрезвычайной важности, не терпящему отлагательства. Учтиво пиши, но чтоб понял, что дело серьезное и что тут ему интерес. И бегом отправляй, с нарочным, пока Ракитин в Харбин не укатил. Бросай все прочее, это вперед.

— Слушаюсь, — сказал поручик и исчез.

Мищенко снова повернулся ко мне.

— Теперь второе. Одного я тебя не пущу. Ты и сам написал: партия в два человека. Серьезные лекари поодиночке не ездят, при них либо слуга, либо секретарь, либо младший коллега. Так оно и есть, я в столицах видал. Значит, нужен тебе второй. И такой, чтоб по-немецки говорил хорошо, без запинки, а то весь маскарад рухнет на первой же заставе. Есть у тебя такой на примете?

Я подумал. Немецкий, хорошее лицо, толковая голова, желательно понимание во взрывном деле. У Мищенко, как я понимаю, таких нет, и где искать его, он не знает. Печально. В одиночку идти нельзя, один такое не провернет никак. И тут я вспомнил.

— Есть, ваше превосходительство. Поручик Воздвиженский. Артиллерист, командует полубатареей у подполковника Лихарева, в Приморском отряде. По-немецки говорит почти без акцента, я слышал. Лицо интеллигентное, за приезжего европейца сойдет легко. И, что важнее всего, во взрывчатке и во всяком таком деле разбирается лучше меня. Артиллерист как-никак. Заряды собрать, рассчитать, где рвануть, чтобы наверняка, тут его знания дороже золота.

— А Лихарев не расстроится? — усмехнулся Мищенко.

— Поворчит, ваше превосходительство. Но батарея без него не встанет. У него там есть толковые унтеры и фейерверкер, кто орудийное дело знает не хуже. А для нашего дела Воздвиженский незаменим.

Мищенко переглянулся с Загряжским. Тот едва заметно кивнул.

— Ладно. Будь по-твоему. — Генерал опять повернулся к перегородке. — Поручик! Еще бумага. В Приморский отряд, подполковнику Лихареву. Предписываю откомандировать в мое распоряжение поручика Воздвиженского, командира полубатареи, немедленно, с личными вещами. Причин не объяснять. Коротко сделай.

— Ваше превосходительство, — сказал я. — Позвольте к той бумаге приложить мою записку. Короткую, личную, для тамошнего врача.

Мищенко посмотрел на меня с удивлением.

— Это еще зачем?

— Тут у меня пациент, подъесаул Стрижак. Тяжелый. Я перед отъездом лечил солдат особым составом, у меня такой заготовлен, а с собой его я не увез. Хочу попросить нашего врача, Ростовцева, чтобы прислал сюда несколько баночек этой смеси. Стрижаку она нужна, иначе рана загниет. Дело двух строк.

Про то, что смесь эта пенициллиновая и что другой такой на всем фронте нет, я распространяться не стал. Ни к чему это генералу.

— Пиши свою записку, — махнул рукой Мищенко. — Приложат. Все, доктор. Иди пока. Ждем. Приедет, тогда и разложим все по полочкам.

Я записку написал тут же, за адъютантским столом, коротко и по делу. Сложил, отдал поручику, тот присоединил к пакету.

Ракитин не заставил себя ждать. Я думал, дня три-четыре, дорога дальняя, зима. А он явился на второй день. Быстрый человек, ничего не скажешь. Видно, письмо Мищенко зацепило его чем надо, или он сам учуял, что запахло делом покрупнее спиртовых бочек.

Эти два дня я жил в своем чулане, который так до конца и не разгребли, только вынесли седла да часть бутылок. Ну точно домовой. Хоть завывай оттуда и пугай людей. На совещания Мищенко пока меня не звал и лечить его меня не просил. Видать, забыл о своих мыслях насчет меня, или просто не до этого. Ну да ладно. Мне и в чулане хорошо. Тепло и работать не заставляют.

К Стрижаку я ходил несколько раз в день. Нога держалась. Отек понемногу спадал, серое мясо, что я оставил под вопросом, местами прижилось, местами омертвело, и это омертвевшее я при очередном осмотре срезал. Моча шла светлая, почки работали. Березин, старик дотошный, вел все записи аккуратно, час за часом, и смотрел на ногу уже без прежнего скепсиса, а скорее с удивлением.

— Здоровеет нога, — сказал он мне, разглядывая раны. — Против всех правил. Крепко вы меня озадачили, коллега.

Стрижак, к слову, оживал на глазах. Лежать спокойно он не умел, скучал, ругался, гонял санитаров и требовал, чтоб ему рассказывали, что творится в лагере. Про мое предприятие он, разумеется, ничего не знал, а я и не заикался. Знал он только, что я теперь при генерале, и по этому поводу отпускал шуточки про паркет и скользкие места.