Я задержался у двери на полминуты, сказал офицерам что-то дежурное и вышел следом.

Мне это не понравилось.

Через двор я шел медленно, хотя мороз подгонял. В голове крутилось одно и то же, и я дал ему прокрутиться до конца.

Само по себе — ничего. Врач сидит у койки раненого, раненый болтает, врач слушает. Офицеры в палатах всегда болтают, а этот штабс-капитан из тех, кто будет рассказывать штабные новости и глухому. Вежливость, скука, привычка к обществу почище барачного. Все объяснимо.

Но Вельского позвали по делу, и он не пошел. Старший ординатор, аккуратист, у которого все наверняка расписано по часам, сидел и дослушивал пустую болтовню про ссору двух генералов. Не анекдот, не сплетню. А рассказ про трехверстную дыру на стыке корпусов, которую никто не прикрывает. С названием деревни.

И еще: он не задал ни одного вопроса. Болтуна тянут вопросами, из вежливости хотя бы. А Вельский молчал и слушал. Так молчат, когда боятся спугнуть.

Азаров говорил прямо: в госпитале работает японская разведка, и, возможно, дело не кончается санитарами-китайцами. Может быть, кто-то из русских. Может быть, даже из врачей. Тогда это прозвучало как обычная страшилка для новичка. А теперь я примерил ее на конкретного человека, и она села по мерке.

Врач для разведки — находка. Ходит везде, говорит со всеми, раненые ему выкладывают такое, чего не скажут родному брату. Никто не удивится, что доктор сидит у койки и слушает. И никто не спросит, почему он слушает так внимательно.

А врач-морфинист — находка вдвойне. Такого подцепить на крючок проще простого. Из медицины его не выгонят, не те времена, врачей не хватает. Но карьера, репутация, отделение, статьи, вся эта выстроенная волосок к волоску жизнь — все кончится в один день. Ни одна приличная клиника потом не возьмет, в столицу дорога закрыта, коллеги руку подавать будут через раз. Для человека вроде Вельского это хуже каторги. Японцам и платить-то много не пришлось бы. Достаточно однажды показать, что они знают.

Стоп. Я одернул себя. У меня что на руках? Суженные зрачки, расчесы и восковая кожа — это морфий, тут я уверен. А дальше? Человек дослушал болтливого офицера. Все. На этом фундаменте не то что обвинение — подозрение толком не строится. Может, ему просто не хотелось идти к Гурову. Может, скучно ему.

Может. А если нет?

Если нет, то через Вельского к японцам утекает все, что болтают в офицерских палатах. А болтают там, как я сегодня убедился, не про погоду. Расположение резервов, ссоры командующих, дыры на стыках. За такую дыру у Ванцзявопу японский штаб заплатит любые деньги.

И еще одна мысль догнала меня у самого барака. А ведь складно выходит с его атакой на мои методы. Я снижаю смертность в гнойном — значит, больше солдат возвращается в строй. Хорошему врачу это в радость. А человеку, который работает на другую сторону, совсем наоборот. Удобно бороться с этим из лучших побуждений, во имя школы и принятой практики.

Складно. Даже слишком складно, а когда версия объясняет все подряд, ей самое время не доверять. Может, он просто консерватор с морфием, а я сочиняю шпионский роман на ровном месте.

Но решать такие задачки — не моя работа. Моя работа — доложить тем, чья она.

Сазонова я поймал у конторы, он как раз вернулся с интендантских складов, злой и уставший.

— Глеб Ермолаевич, мне нужно отлучиться на час-полтора. По личному делу, к поставщику. Я посуду заказывал для квартиры, надо принять и рассчитаться.

— Идите. — Он даже не дослушал.

До знакомого переулка я доехал на извозчике, расплатился, как в прошлый раз, за квартал и дальше пошел пешком. Начинало потихоньку смеркаться, мороз к вечеру набирал силу, у харчевни клубился пар. Лавка была открыта: в окне горела лампа, веера и костяные божки на витрине стояли как стояли.

Колокольчик звякнул. Продавец в суконной поддевке поднял на меня глаза от прилавка. Лицо неподвижное, можно сказать, никакое, как и в первый раз.

— А нет ли у вас чего-нибудь совсем особенного? Срочно подарок нужен, в Петербург посылать.

Он не откинул доску прилавка. Вместо этого неторопливо прошел к двери, выглянул в переулок, вернулся и сказал вполголоса:

— Особенного нынче нет. Наверху пусто. Ушел жилец, часа два тому назад, спешно. Куда, надолго ли — не сказывал. Когда будет, не знаю.

Вот тебе и раз. Утром он еще был здесь, а теперь его нет, и никто не знает, надолго ли. У людей его службы «спешно» просто так не бывает. Что-то у них стряслось.

— Мне он нужен срочно. Дело не терпит.

— Что передать?

— Бумагу дайте. И карандаш.

Он достал из-под прилавка четвертушку серой оберточной бумаги и огрызок карандаша. Я написал коротко: «Найдите меня срочно». Подумал над подписью. Имя ставить нельзя, бумага есть бумага, мало ли через чьи руки пройдет. Я приписал внизу: «Петербургский врач» — и сложил четвертушку вчетверо.

— Передам, как объявится, — сказал продавец, убирая записку куда-то под поддевку.

— Когда?

— Этого я не знаю.

Разговор был окончен. Я купил для порядка костяного божка за двугривенный, сунул в карман шинели и вышел под звяканье колокольчика.

Обратно я шел пешком, быстро, мороз подгонял и заодно проветривал голову. Фонарщик зажигал фонари на Китайской, из ресторана несло едой, у пекарни запирали ставни. Тыл жил своей широкой жизнью и знать не знал ни про какую дыру у Ванцзявопу.

Итог дня простой. Азарова нет, когда будет — неизвестно, а Вельский здесь, и офицерские палаты никуда не денутся. Значит, пока связи нет, работаю сам. Не хватать за руку, не изображать сыщика из кино, боже упаси. Как-то иначе.

У ворот госпиталя стояли сани, по двору несли носилки: подвезли раненых с вокзала. В бараке меня уже искали, у одного больного пошло кровотечение.

Я повесил шинель, вымыл руки и приготовился работать.

* * *

Глава 15

Вот он, с кровотечением. Культя бедра. Восьмые сутки после ампутации.

Гольдин шел у носилок боком и прижимал толстый ком марли к ране. По локтю у него текла кровь.

— Само началось, Вадим Александрович. Я прижал, где вы показывали.

— Хорошо. Не отпускай, пока не скажу.

На столе я откинул простыню. Культя раскисшая, швы разошлись, дно раны серое. Крови в тюфяке, на носилках и на полу тьма. Пульс сто сорок и мелкий, губы белые, на вопрос отвечает с задержкой.

Гной доел стенку сосуда, и она поддалась. Обычная история на второй неделе, и обычно последняя.

Лезть за артерией в эту кашу бессмысленно. Лигатура на гнилой ткани не держится: прорежется через час, и будет новое кровотечение. Значит, выше, по здоровому, отдельным разрезом.

— Тихон Кузьмич, руки мыть и ко мне. Прижми бедренную в паху. Гольдина сменишь. Тампон пока не убирать.

Савельев успел вымыться, пока Гольдин стоял у пациента, и переложил ладонь на артерию так, что больной даже не заметил смены.

— Хлороформ? — спросил Мухин от изголовья.

— Никакого хлороформа. Обескровлен. Дадим — и он у нас на столе кончится, тихо и без хлопот.

Я велел развести кокаин по Шлейху, и обколол кожу и клетчатку по проекции сосуда, ниже пупартовой связки. Больной дернулся один раз, на первом вколе, дальше лежал спокойно и смотрел в потолок. При такой кровопотере люди вообще ведут себя тихо. Им уже все не очень интересно.

Разрез сантиметров восемь. Клетчатка сухая, крови почти нет, и это плохой признак, а не удобство. Вскрыл, отвел вену тупым крючком, подвел под артерию иглу Дешана с двойной шелковой нитью. Ниже отхождения глубокой артерии бедра, обязательно ниже: перевяжешь выше — и культя останется почти без питания, и через три дня я буду резать ее снова, если будет что резать.

Две лигатуры, между ними перерезал. Савельев по кивку убрал руку. В ране сухо.

— Все, — сказал я. — Тёплый физиологический раствор. Начинайте под кожу живота, по пол-литра с двух сторон, медленно. Одновременно готовьте прибор для вливания в вену. Уложить ровно, ноги на подставку. Укрыть, грелки к туловищу. Когда окончательно придёт в себя и не будет тошнить, тёплый чай маленькими глотками.