Уходить не хотелось. Уйдешь и не узнаешь, а второго случая не будет. А вдруг что-то получится? Эх, револьвер бы сюда… Или хотя бы браунинг. Безмозглый ты болван, Вадим Александрович. Распереживался, что криво посмотрят на ствол в кармане. Надо было еще и монету с собой не брать. А то вдруг кто увидит.

Я отступил в глубину, туда, где стоял он, между шкафом и дверью писарской. Отсюда видно окно, коридор и кусок двора перед крыльцом, а самого тебя не видно совсем. Я встал и стал ждать.

Минут через десять снаружи скрипнул снег.

Шаги были не китайские. Тяжелые, с каблука, и шли они от главной дорожки. Я подался к окну, держась в тени простенка.

Вельский.

Да неужели.

В шинели, в фуражке, воротник поднят. Он дошел до угла конторы, встал у стены, там, где тень от цейхгауза лежала гуще всего, и замер. Постоял. Достал часы, повернул их к снежному отсвету, щелкнул крышкой, убрал.

Потом прошел в коридор туда, где был я. Остановился в десятке метров от меня.

Он ждал. И ждал, разумеется, именно того, кто десять минут назад выскользнул из двери.

Я был в темноте, невидим для него. Хотя, если он решит пройтись… Надеюсь, он без оружия. Но, если что, покажу ему монету, хаха. Вот умора будет, если он на нее отреагирует так же, как китаец.

Он стоял долго. По ощущениям прошло с полчаса, не меньше. Раза три доставал часы. Один раз прошел вдоль стены туда и обратно, десять шагов, и опять встал.

Наконец он не выдержал, вышел во двор и пошел к чистому корпусу.

Я перебрался ближе к двери и смотрел через щель. Двор просматривался плохо, но угол чистой хирургии был виден. У входа Вельский что-то сказал дежурному санитару, тот закивал. Через минуту в третьем окне справа мигнул и устоялся слабый свет. Его кабинет. Свет горел недолго, минут пять, потом погас.

Вельский вышел. И вот тут смотреть стало по-настоящему интересно.

Шинель на нем сидела уже не так, как раньше. Слева, под мышкой, что-то топорщилось. Что-то объемное, и нес он это, прижимая локтем, отчего левое плечо стояло выше правого. И он явно нервничал. Такое впечатление, что нести ему это очень не хотелось.

Он прошел двор быстро, без всегдашней своей прямой спины, и дважды оглянулся. У проходной оглянулся третий раз и вышел за ворота.

Все. Двор опустел.

Я выждал еще минут десять, вышел из конторы, прикрыл дверь и пошел к воротам обычным шагом усталого доктора. Хорошо у нас поставлена охрана, ничего не скажешь. Ночью по больнице ходят люди с ножами, старшие ординаторы выносят что-то непонятное под шинелью, и никому нет ни до чего дела.

До дома десять минут ходу, и все десять минут я шел и думал.

Ехать к Ракитину сейчас, среди ночи? Дом-то я найду, дорогу запомнил. Вот только вряд ли он там ночует. Конспиративная квартира не спальня, на жилую не похожа. Так что нет. Утром отпрошусь на час и съезжу. К тому же, черт его знает, вдруг за мной сейчас следят. После такого вечера это уже не паранойя и не мнительность.

Я пару раз останавливался у витрин, разглядывая в темном стекле улицу за спиной. Улица была пустая. Или те, кто шел за мной, знали свое дело лучше, чем я свое.

Теперь по существу. Картина складывалась простая, и чем дольше я ее крутил в голове, тем меньше она мне нравилась.

Санитар ждал в конторе, разумеется, не меня. Он ждал Вельского, а если еще точнее, того, что Вельский должен был принести. Передача, обычная передача: пустое здание, поздний час, оба свои, в госпитале не первый день, никто не удивится. А тут в контору влез я. Курьер сорвался и ушел, а Вельский полчаса стоял, ждал человека, не дождался и занервничал. И то, что он приготовил к передаче, забрал из кабинета и понес домой. В кабинете оставлять побоялся. И правильно, между прочим, побоялся: в его кабинете, как выяснилось, бывают посторонние.

Что он нес? Думаю, медикаменты. Что-то со склада, из аптеки. Морфий? Опять морфий, только теперь в обратную сторону?

И вот тут у меня концы с концами не сходились. Морфий у него есть штучный, немецкий, той чистоты, какой в казенных аптеках не бывает. Казенный порошок рядом с тем флаконом — это ржаной сухарь рядом с дорогой булкой. Зачем тогда сухари? Хинин? Хинина в Харбине в аптеках навалом. Инструменты? Смешно. Поллитра спирта? Однозначно, оно! Вот куда девается спирт в госпитале. Хахаха.

В общем, все очень непонятно.

Дома было темно и тихо. В окне второй квартиры ни огонька: Семен спал, как ему и полагалось. Я поднялся, стараясь не греметь на лестнице, отпер дверь.

Кольт я достал из шкафа, проверил барабан и положил на стул у изголовья, рукояткой к себе. Глупо? Возможно. Человек, на которого сегодня нападали с ножом, имеет право на маленькие глупости. Я повернулся на бок и уснул.

Утром я сделал то, что следовало сделать гораздо раньше: открыл футляр из темного дерева, вынул браунинг, зарядил и опустил в правый карман шинели. В больнице переложу в сюртук. В шинели браунинг не заметен вовсе, в сюртуке, пожалуй, будет, но понять, что это оружие, смогут немногие. Кольт остался дома: таскать на службу сорок пятый калибр — это уже вызов обществу.

Двор госпиталя жил своей утренней жизнью: сани у приемного покоя, пар от лошадей, санитары с носилками. У конторы, мимо которой я прошел, все выглядело привычно до отвращения. Дверь заперта, снег у крыльца затоптан.

Утреннее совещание прошло без событий. Дьяконов отчитался: за ночь умерло трое, поступлений с поездов не было. Вельский сидел на своем месте, свежий, причесанный на прямой пробор, руки на столе. По его лицу нельзя было прочесть ровным счетом ничего. Умеет держать, этого не отнимешь. Я в его сторону не смотрел: мне запрещено приказом, и никогда еще запрет не давался так легко.

После пятиминутки я зашел в чистое отделение, к Бакаеву. Повод у меня был железный: моя операция, мое наблюдение, и Вельский сам, при всех, повесил на меня историю болезни.

Подполковник полусидел на подушках и диктовал адъютанту. Голос слабый, но командирский. Бакаев явно из тех, которые командуют даже под полным наркозом.

— А, доктор. — Он прервался. — Добрый день. Ну что, забирать будете вашу ногу или еще послужит?

— Посмотрим. — Я откинул одеяло.

Стопа была теплая. Не такая, как на здоровой ноге, но теплая, живая, с розовым ногтевым ложем. Пульс на тыльной артерии прощупывался, слабый, нитяной, но ровный. Повязка сухая. Отека по голени немного больше вчерашнего, и это нормально: русло раскрывается, ткани отдают долги.

— Пока нога ваша, — сказал я. — Лежать неподвижно, не сгибать, диктовать можете. Хотя лучше бы спали.

— Спать буду после доклада. Мне сказали, что это вы спасли мне ногу. Я запомнил, доктор.

— Запомните лучше про неподвижность. Она сейчас важнее.

Я записал в лист температуру, пульс, состояние повязки и вышел. В коридоре сестра милосердия проводила меня взглядом, в котором любопытства было больше, чем положено по уставу. Новый доктор из гнойного барака, проводит сложнейшие операции в чистом отделении. Ничего, привыкайте.

До своего отделения я не дошел.

…Он возник рядом бесшумно, как вчера. Вчерашний санитар, с пустыми ведрами в обеих руках, в своей ватной куртке, с лицом, на котором глаз не задерживается. Он поставил ведра, поклонился и сказал вполголоса, почти на правильном русском, которого от него, наверное, не слышал никто во всем госпитале:

— Господин доктор. Мой хозяин просит вас приехать к нему. Сейчас. Он очень просит. Сани ждут у ворот.

Вот, значит, как. Сейчас. Не вечером, не после службы, а сейчас, в девятом часу утра, пока доктор никуда не съездил, ни с кем не поговорил и ничего не успел. Кто-то там неплохо соображает. Быстро работают, быстрее нашей канцелярии, хотя это, наверное, не достижение.

Отказаться? Можно. Но…

— Хорошо, — сказал я. — Мне нужно предупредить главного врача. Десять минут.

— Сани подождут, — сказал санитар, поднял ведра и ушел с ними в сторону кухни, снова тихий и незаметный, как был.