— До завтра. Деньги можете прислать с вашим человеком.

* * *

p.s. Судя по всему, уже получил и возвращается.

Глава 10

…Утром, в девять часов, в дверь постучали. Три удара, пауза, еще три. Кулаком, не костяшками.

Семён поставил стакан, встал из-за стола и вынул револьвер раньше, чем я успел отодвинуть стул. Он поднялся к нам полчаса назад, мы его напоили чаем. Деньги для Ольхина уже лежали у него в кармане. Мы тихо сидели в столовой, и тут вот.

— Убери, — вздохнув, сказал я. — Так не стучат, когда собираются стрелять.

Он убрал револьвер. Я приказал Ане оставаться здесь и вышел в переднюю.

— Кто?

— Полиция. Откройте, господин Дмитриев.

Голос спокойный, даже привычный к подобным фразам. Помрачнев еще больше, я открыл.

На площадке стояло человек восемь, и лестница, широкая, с чугунными перилами, оказалась на них тесной. Впереди — высокий худой господин лет сорока, в форменном пальто судебного ведомства, с портфелем под мышкой. Лицо длинное, выбритое, с покрасневшим от мороза носом. За ним околоточный надзиратель, плотный, с рыжими усами, в шинели с серебряным шнуром, при шашке. Трое городовых в черных шинелях, с бляхами на шапках, стояли ступенью ниже. Двое штатских топтались у стены: один в потертом пальто с бархатным воротником, похожий на отставного чиновника, второй помоложе, в чуйке. Понятые. И еще один, совсем молодой, в чиновничьей шинели не по росту, с папкой и мотком шпагата. Этот, стало быть, будет описывать.

Оружия ни у кого в руках не было. Городовые безразлично смотрели по сторонам, околоточный на меня, а следователь мимо меня, в переднюю, и что-то там в уме уже прикидывал.

— Судебный следователь Санкт-Петербургского окружного суда Терехов, Илья Родионович, — сказал он. — Вы Дмитриев Вадим Александрович?

— Я.

— Позвольте войти. Разговор не для лестницы.

Я отступил. Они вошли не разом, а по порядку, как входят в чужой дом люди, которые делают это часто: следователь, околоточный, понятые, писарь. Один городовой остался на площадке, второй, по знаку околоточного, прошел через кухню к черному ходу, третий встал у двери в передней. Семён встал в дверях столовой так, чтобы видеть по возможности всех сразу.

Терехов раскрыл портфель, вынул бумагу и прочел, не повышая голоса. Так читают газеты и расписание поездов.

— По жалобе графа Николая Батурина мною производится предварительное следствие по обстоятельствам предполагаемого похищения дочери его, Анны Николаевны Батуриной, с целью вступления с нею в брак. Часть вторая статьи тысяча пятьсот сорок девятой Уложения о наказаниях уголовных и исправительных. В вашей квартире, господин Дмитриев, будет произведен обыск для отыскания переписки и иных предметов, могущих служить к обнаружению истины. Вот постановление, вот предписание. Ознакомьтесь.

Я взял листы. Печать, подпись, все по форме. Ольхин был прав: полиция приходит утром.

— Меня никто не похищал.

Аня стояла за спиной Семёна.

Терехов посмотрел на нее без всякого выражения.

— Это будет выяснено, сударыня.

— Здесь нечего выяснять. Я приехала к мужу сама.

— Все это вы скажете там, где вас спросят. Сейчас я не спрашиваю. — Он обернулся к околоточному. — Прошу вас.

Околоточный вынул из сумки сложенную вдвое бумагу, развернул и откашлялся. У этого голос был другой. Полицейский, громкий, рассчитанный на улицу.

— Дмитриева Анна Николаевна? Вам повестка. По жалобе отца вашего, графа Батурина, вызываетесь к мировому судье участка сего числа к двенадцати часам дня по обвинению во вступлении в брак вопреки решительному запрещению родителей, статья тысяча пятьсот шестьдесят шестая Уложения о наказаниях. Распишитесь в получении.

Глаза у Ани расширились, но она расписалась.

— Не пойму, это одно дело? — спросил я Терехова.

— Нет. Совершенно разные. Мое — уголовное, в окружном суде. То, что у госпожи Дмитриевой, — у мирового. Я к нему касательства не имею.

— Я хочу известить моего поверенного, — сказал я. — Присяжный поверенный Ольхин, Шестая Рождественская. Мой человек отнесет записку.

Терехов подумал.

— Не возражаю. С условием: ваш человек выходит с одной запиской. Ничего иного из квартиры до окончания обыска не выносится. Записку я прочту.

Я написал на листке: «Полиция. Обыск. Следователь Терехов, статья 1549. Жене повестка к мировому по 1566 на двенадцать. Приезжайте. Дмитриев». Терехов прочел, кивнул и вернул. Я протянул листок Семёну.

— Конверт оставь на столе. Ольхину скажи все, что видел.

— Понял.

Семён взял шапку и ушел. Городовой на площадке посторонился.

Обыск начался с кабинета. Терехов сел за мой стол, писарь встал рядом с папкой, понятые у стены, откуда им все видно. Околоточный открывал ящики.

Все, что у меня было, Терехов брал по листу. Метрическая выпись о браке. Скорбный лист с подписями Сазонова и Гольдина. Бумага из Департамента полиции о снятии неблагонадежности. Бумага из академии о приеме прошения. Контракт на квартиру. Расписки. Прочее.

Терехов читал каждое до конца, потом клал в стопку и говорил писарю: не изымается. Тот записывал. Из выписи он переписал число и место венчания, имена поручителей, священника. На скорбном листе задержался дольше и спросил, кто такой Сазонов.

— Главный врач сводного госпиталя в Харбине. Действительный статский советник.

— Благодарю.

Лабораторные тетради его не заинтересовали. Он перелистал одну, увидел столбцы цифр и рисунки чашек с пятнами плесени, закрыл и отодвинул.

Из спальни околоточный вынес мой браунинг. Держал его за рукоять, дулом вниз, и молчал. Терехов взглянул.

— Ваш?

— Мой. С войны.

— Разрешение имеется?

Отвечать не следовало, Ольхин это внушил мне ясно. Я ответил вопросом.

— Это относится к похищению?

— Нет, — сказал Терехов и повернулся к писарю. — В протокол: при обыске обнаружен пистолет системы Браунинга, владельцем указан как принадлежащий ему, к предмету следствия не относящийся. Оставлен на месте.

Околоточный отнес браунинг обратно. Хороший следователь, подумал я. С плохим было бы легче.

Анину комнату он смотрел сам. Тетради, учебники, шкатулки. В шкатулке лежал черновик ее письма отцу и папка с харбинскими бумагами, собранными по списку Розенталя. Черновик он прочел. Аня стояла в дверях, скрестив руки, и смотрела, как чужой человек читает ее письмо. Ни слова не сказала.

— Не изымается, — сказал Терехов писарю. — Копию с письма снять, с согласия владелицы, при понятых.

— Снимайте, — сказала Аня. — Оно для того и написано.

В мастерскую спускались всей толпой, через черный ход и два двора. Понятой в чуйке шел позади всех и смотрел на чашки Петри с таким видом, словно его сейчас заставят их есть. Терехов обошел верстак, потрогал ящик со льдом, заглянул на полки. Спросил, что здесь делается.

— Опыты. Лечебное средство, которое я применял в Харбине. Все это есть в бумагах, которые вы читали.

— Читал. — Он посмотрел на чашки еще раз. — Не изымается.

Ольхин приехал, когда мы поднимались обратно. Я услышал его голос в передней раньше, чем увидел: он объяснял городовому, кто он такой, тем тоном, каким объясняют один раз. Пальто расстегнуто, шапка в руке.

— Сергей Федорович Ольхин, присяжный поверенный, — сказал он Терехову. — Поверенный господина Дмитриева. Позвольте присутствовать.

— Присутствуйте. Обыск заканчивается.

Ольхин взял у меня оба листа, постановление и повестку, и прочел их тут же, в передней. Лицо не изменилось.

— Вадим Александрович, две минуты.

Мы отошли к окну гостиной.

— Ваше дело — мое. Дело вашей жены другое. Мировой судья решает единолично и сегодня. Ей нужен свой защитник, и не всякий, а тот, кто мировые дела знает наизусть. Я послал за таким по дороге, с вашим Семёном. Шергин, Валериан Осипович. Живет на Кирочной, будет через четверть часа, если дома. Вы против?