— Нет.

— Тогда ждем.

Шергин приехал через двадцать минут. Маленький, круглый, лысый, с короткой седой бородой, в пенсне на шнурке, лет пятидесяти. Пальто нараспашку. Сразу спросил, где бумага.

— Тысяча пятьсот шестьдесят шестая. Двенадцать часов. Кто судья, знаете? — спросил он околоточного. Тот назвал участок. — Знаю. Сухой человек, но закон читает. Где Анна Николаевна?

Аня вышла из своей комнаты. Она успела переодеться: темно-синее платье из Харбина, глухое по горлу, коса уложена. Лицо бледное, глаза злые.

— Валериан Осипович Шергин, — сказал он и поклонился. — Сергей Федорович просил меня взять на себя вашу защиту. Если вы согласны, мы сейчас подпишем соглашение и поедем. Если нет, я откланяюсь и не обижусь.

— Согласна.

Он вынул из портфеля готовый лист, вписал имя, дату, статью. Аня прочла и подписала на обеденном столе, среди недопитого чая. Терехов не мешал. Писарь тем временем дописал протокол обыска, и я его подписал: осмотрено то-то и то-то, изъятого нет, копия с письма снята. Понятые расписались, чиновник в бархатном воротнике старательно, приказчик кое-как.

— Теперь так, — сказал Терехов, застегивая портфель. — Вы, господин Дмитриев, проследуете со мной в окружной суд для допроса. Госпожа Дмитриева отправится с околоточным надзирателем к мировому судье. Прошу.

— Мы поедем вместе? — спросила Аня.

— Нет.

Она посмотрела на меня. Я на нее. Сказать при восьми чужих людях нечего.

— Плакать я не буду, — сказала она тихо.

— Я знаю.

Внизу у ворот стояли двое казенных полицейских линеек, а рядом извозчик, которого взяли Ольхин с Шергиным. Аню посадили в первые, с околоточным. Меня во вторые, с Тереховым. Городовой сел на облучок рядом с кучером. Швейцар в новой ливрее держал дверь с таким лицом, будто ему платят за то, чтобы запоминать. К вечеру будет знать весь дом.

Семён еще не вернулся из лечебницы.

Тронулись. Линейки пошли по Шпалерной, Анины свернули на Кирочную, и я видел только черный воротник околоточного и ее шляпу рядом с ним. Потом и это исчезло.

В окружной суд меня ввели с парадного, как посетителя. Сквозняк на лестнице стоял тот же, что и когда я поднимался к Лыкову. Его кабинет был в другом крыле, за поворотом, и по дороге я невольно посмотрел в ту сторону. Ольхин шел рядом и, не поворачивая головы, сказал вполголоса:

— Петр Андреевич здесь, в здании. К нам он не выйдет, и правильно сделает. Ему не нужно, чтобы про вас говорили, что у вас рука в суде. Я скажу ему после. Все, что нужно, он узнает сегодня.

Кабинет Терехова походил на лыковский, только шкафы доверху забиты бумагами. Стол, два стула, окно во двор. Писарь сел сбоку с чистыми листами.

— Присутствие поверенного при следственных действиях законом не предусмотрено, — сказал Терехов Ольхину. — Я вас не гоню, Сергей Федорович. Но вы не мешайте.

— Помолчу, пока будет о чем молчать.

Терехов записал день, час, мое имя, звание, возраст, вероисповедание, место службы. Потом отложил перо.

— Вадим Александрович, организовывали ли вы отъезд Анны Николаевны Батуриной от родителей с целью вступления с нею в брак?

— Нет.

— Переписывались ли вы с нею во время ее пребывания за границей?

— Получил одно письмо. Не ответил.

— Знали ли вы о ее намерении приехать на театр военных действий?

— Нет. Узнал, когда ее привезли в госпиталь без памяти.

Он записывал.

— Один свидетель показывает, что в октябре прошлого года вы передали ему пятьдесят рублей и поручили содействовать Анне Николаевне в случае ее отъезда от родителей.

В октябре прошлого года я был в Петербурге.

— Кто это?

— Вы утверждаете, что не делали этого?

— Именно.

Терехов сделал пометку.

— Другой свидетель показывает, что слышал ваш разговор с Анной Николаевной, в котором вы условились: если граф увезет ее, она должна попытаться вернуться к вам.

— Это ложь.

Вот это да, подумал я. Мельгунов нашел лжесвидетелей. Не зря его граф так ценит. И верно говорила Аня, что он страшный человек.

— Прошу занести, — сказал Ольхин. — И прошу предъявить обвиняемому протоколы допросов этих свидетелей. И допросить их в его присутствии, поскольку показания противоречат его показаниям прямо.

Терехов дописал строку и только потом поднял голову.

— На настоящей стадии следствия я вправе этого не делать, поэтому не делаю. Свидетели будут допрошены дополнительно, когда я сочту нужным. — Он посмотрел на Ольхина. — Вы молчите, Сергей Федорович.

Ольхин замолчал.

Протокол Терехов убрал в папку. Потом некоторое время занимался другими бумагами, перекладывал, что-то сверял. Не тянул время, а думал, и решение ему, похоже, не нравилось. Или он хотел, чтобы я так подумал. Наконец он взял чистый лист.

— Вадим Александрович, по имеющимся в настоящее время сведениям я не нахожу возможным оставить вас без меры пресечения.

— Какой именно?

— Взятие под стражу.

— На каком основании? Даже если посчитать правдой всю ту ахинею, что говорили так называемые свидетели, у меня постоянное жительство, служба, семья. Куда мне скрываться⁈

— Это принято во внимание, — сказал он без всякого раздражения. — Но. Первоначальная квалификация дела серьезная. Имеются два показания о предварительной организации отъезда. Требуется проверить документы и допросить других свидетелей, в том числе за пределами Петербурга. Часть лиц еще не допрошена, и на них возможно воздействие. И, наконец, характер вашего участия следует установить окончательно. До тех пор вы содержитесь под стражей.

Он писал, пока говорил.

— Где моя жена?

— Этого дела я не веду.

— Она арестована?

— Мне известно лишь, что Анна Николаевна доставлена по отдельной жалобе к мировому судье.

Он дописал, промокнул и позвонил в колокольчик. Вошел человек в серой шинели, с ключами на поясе. Терехов встал.

— Постановление о взятии вас под стражу. Распишитесь в том, что объявлено. Копия следует с вами.

Я расписался.

Ольхин встал.

— Вадим Александрович, ничего не подписывайте без меня. Ни объяснений, ни признаний, ни ходатайств. Я буду у вас, как только допустят. Об Анне Николаевне узнаю сегодня же. — Он повернулся к Терехову. — Разрешение на свидание я испрошу письменно.

— Испросите.

— Следуйте, — сказал служитель.

Коридор. Лестница вниз, потом еще одна. Двери, в которых он поворачивал ключи не глядя, как поворачивают дома. Потом коридор кончился, и мы вошли в крытый переход, длинный, с окнами в один ряд. За окнами мелькнул двор с сугробами, стена и в просвете кусок Шпалерной с извозчиком. Еще одна дверь, железная.

Звуки изменились. В суде слышались голоса за стенами, шаги по паркету. Здесь звук стал другой: железо, ключи, гул большого пустого пространства, в котором каждый шаг отдавался наверху. Я перешел из суда в тюрьму, не выходя на улицу, минут за пять.

— Сюда.

Приемная. Дежурный за конторкой, с книгой, толстой, как у бухгалтера. Служитель подал ему постановление. Дежурный прочел, поднял глаза.

— Дмитриев Вадим Александрович?

— Да.

Он записал в книгу, сдающий расписался, принимающий расписался. Затем вещи. Часы. Бумажник, деньги в нем пересчитали вслух. Связка ключей, три штуки, с Аниными ярлыками. Дежурный повертел ярлыки, но ничего не сказал, записал: ключей три. Все это ушло в холщовый мешок с номером, и мне дали расписаться еще раз.

Обыскивал другой, в углу, за загородкой. Карманы, сюртук, жилет, подкладку прощупал. Ботинки снять, показать, надеть. Делал он это без интереса, как санитар, который в сотый раз стелет койку. Одежду оставили мою.

Наверх меня вел надзиратель, шел впереди, не оглядываясь. Лестница железная. Дальше галерея, узкая, с решетчатыми перилами, и с нее видно вниз, во весь пролет, и вверх, где такие же галереи и такие же двери, одинаковые, с номерами и глазками. Кто-то шел этажом выше, и шаги отдавались прямо над головой.