— Или ты думаешь, что публичное объявление перед семинаром будет лучше?

— Нет. Нет, это…

— Может быть, нам стоит попросить ИТ-отдел разместить это на главной странице Стэнфорда. Таким образом люди узнают…

— Ладно, ладно, хорошо! Я поняла.

Он с минуту смотрел на неё ровным взглядом, а когда заговорил, его тон был разумным, чего она никак не ожидала от Адама "Задницы" Карлсена. — Если тебя беспокоит то, что люди говорят о том, что ты встречаешься с профессором, то, боюсь, ущерб уже нанесен. Если сказать всем, что мы расстались, это не отменит того факта, что они думают, что мы встречались.

Плечи Оливии опустились. Она ненавидела, что он был прав. — Ладно, тогда. Если у тебя есть идеи, как исправить эту неразбериху, я готова…

— Ты можешь позволить им продолжать думать об этом.

На мгновение ей показалось, что она неправильно его расслышала. — Ч-что?

— Ты можешь позволить людям продолжать думать, что мы встречаемся. Это решит твою проблему с твоей подругой и как его там, и тебе нечего терять, так как, похоже, с точки зрения… репутации, — он произнес слово "репутация", слегка закатив глаза, как будто концепция заботы о том, что думают другие, была самой глупой вещью со времен гомеопатических антибиотиков. — для тебя хуже не будет.

Это было… Из всего… В своей жизни Оливия никогда, она никогда…

— Что? — спросила она снова, слабо.

Он пожал плечами. — По-моему, это беспроигрышный вариант.

Для Оливии это было не так. Это казалось проигрышем, а потом снова проигрышем, и потом еще раз. Это казалось безумием.

— Ты имеешь в виду… навсегда? — ей показалось, что её голос прозвучал плаксиво, но, возможно, это был всего лишь эффект крови, стучащей в её голове.

— Это звучит чересчур. Может, пока твои друзья не перестанут встречаться? Или пока они не станут более устойчивыми? Я не знаю. Думаю, всё, что лучше всего работает. — Он серьезно относился к этому. Он не шутил.

— Ты разве не. . — Оливия даже не знала, как об этом спросить. — Женат или что-то? — Ему должно быть за тридцать. У него была фантастическая работа; он был высоким, с густыми волнистыми черными волосами, явно умным, даже привлекательным на вид; он был хорошо сложен. Да, он был капризным мудаком, но некоторые женщины не возражали бы против этого. Некоторым женщинам это может даже понравиться.

Он пожал плечами. — Моя жена и близнецы не будут возражать.

О, черт.

Оливия почувствовала, как её обдало жаром. Она покраснела, а потом чуть не умерла от стыда, потому что… Боже, она заставила женатого мужчину, отца, поцеловать её. Теперь люди думали, что у него роман. Его жена, вероятно, плакала в подушку. Его дети вырастут с ужасными проблемами с отцом и станут серийными убийцами.

— Я… О Боже, я не… Мне так жаль…

— Шучу.

— Я действительно понятия не имела, что ты…

— Оливия. Я пошутил. Я не женат. И детей нет.

Волна облегчения обрушилась на неё. За ней последовал такой же сильный гнев. — Доктор Карлсен, это не то, о чем вам следует шутить…

— Тебе действительно нужно начать называть меня Адамом. Поскольку, по слухам, мы встречаемся уже некоторое время.

Оливия медленно выдохнула, зажав переносицу. — Зачем тебе вообще… Что ты вообще с этого получишь?

— От чего?

— Притворяясь, что встречаешься со мной. Почему тебя это волнует? Что тебе с этого?

Доктор Карлсен — Адам — открыл рот, и на мгновение у Оливии создалось впечатление, что он собирается сказать что-то важное. Но потом он отвел взгляд, и всё, что получилось, это: — Это поможет тебе. — Он замешкался на мгновение. — И у меня есть свои причины.

Она сузила глаза. — Какие причины?

— Причины.

— Если это криминал, я бы предпочла не быть в этом замешанной.

Он слегка улыбнулся. — Это не так.

— Если ты мне не скажешь, у меня не будет выбора, кроме как предположить, что это связано с похищением. Или поджогом. Или расхищением.

На мгновение он показался озабоченным, кончики пальцев барабанили по большому бицепсу. Это значительно натянуло его рубашку. — Если я скажу тебе, это не должно покинуть эту комнату.

— Я думаю, мы оба можем согласиться, что ничто из того, что произошло в этой комнате, никогда не должно покинуть её.

— Хорошая мысль, — согласился он. Он сделал паузу. Вздохнул. Секунду пожевал внутреннюю сторону щеки. Снова вздохнул.

— Хорошо, — наконец сказал он, как человек, который знает, что пожалеет о сказанном, как только откроет рот. — Меня считают беглецом.

— Беглецом? — Боже, он был условно осужденным преступником. Суд присяжных признал его виновным в преступлениях против аспирантов. Возможно, он ударил кого-то микроскопом по голове за неправильную маркировку образцов пептидов. — Значит, это что-то криминальное.

— Что? Нет. Отдел подозревает, что я планирую покинуть Стэнфорд и перейти в другой институт. Обычно меня бы это не беспокоило, но Стэнфорд решил заморозить мои исследовательские фонды.

— О. — Не то, о чем она думала. Совсем нет. — Могут ли они?

— Да. Ну одну треть из них. Причина в том, что они не хотят финансировать исследования и развивать карьеру того, кто, по их мнению, всё равно уйдет.

— Но если это только одна треть…

— Это миллионы долларов, — сказал он ровным тоном. — Которые я выделил на проекты, которые я планировал закончить в течение следующего года. Здесь, в Стэнфорде. Что означает, что мне нужны эти средства в ближайшее время.

— О. — Если подумать, до Оливии доходили слухи о том, что Карлсена вербуют на работу в другие университеты с первого курса. Несколько месяцев назад даже прошел слух, что он может перейти на работу в НАСА. — Почему они так думают? И почему именно сейчас?

— Есть несколько причин. Самая важная — это то, что несколько недель назад я получил грант — очень большой грант — вместе с ученым из другого института. Это учреждение пыталось завербовать меня в прошлом, и Стэнфорд рассматривает сотрудничество как признак того, что я планирую согласиться. — Он заколебался, прежде чем продолжить. — В целом, мне дали понять, что… суть такова, что я не пустил корни, потому что хочу иметь возможность бежать из Стэнфорда в любой момент.

— Корни?

— Большинство моих выпускников закончат в течение года. У меня нет дальних родственников в этом районе. Ни жены, ни детей. Сейчас я снимаю жилье… Мне придется купить дом, только чтобы убедить департамент, что я намерен остаться, — сказал он, явно раздражаясь. — Если бы у меня были отношения… это бы очень помогло.

Хорошо. Это имело смысл. Но. — Ты не думал о том, чтобы завести настоящую девушку?

Его бровь приподнялась. — А ты не думала о том, чтобы пойти на настоящее свидание?

— Туше.

Оливия замолчала и несколько мгновений изучала его, позволяя ему изучать её в ответ. Забавно, что раньше она боялась его. Теперь он был единственным человеком в мире, который знал о её худшем провале в жизни, и было трудно чувствовать себя запуганной — еще труднее после того, как она узнала, что он был человеком, который был достаточно отчаянным, чтобы притвориться, что встречается с кем-то, чтобы вернуть свои средства на исследования. Оливия была уверена, что она сделала бы то же самое ради возможности закончить свое исследование рака поджелудочной железы, поэтому Адам показался ей странно… близким. И если бы он был близок, тогда она могла бы пойти дальше и притвориться, что встречается с ним, верно?

Нет. Да. Нет. Что? Она была сумасшедшей, раз даже подумала об этом. Она была явно сумасшедшей. И всё же она заставила себя сказать: — Это было бы сложно.

— Что именно?

— Притвориться, что мы встречаемся.

— Правда? Заставить людей думать, что мы встречаемся, будет сложно?

О, он был невозможен. — Хорошо, я понимаю твою точку зрения. Но было бы трудно сделать это убедительно в течение длительного времени.

Он пожал плечами. — У нас всё будет хорошо, если мы будем здороваться друг с другом в коридорах, и ты не будешь называть меня доктором Карлсен.