— Сделал что?

— Заставил тебя говорить о своей личной жизни.

— О. — Оливия посмотрела в сторону, на голубое свечение торгового автомата. — Всё в порядке. Прошло много времени. — Она удивилась, услышав, что продолжает. И почувствовала, что хочет продолжать. — На самом деле, со школы.

— Это… молодо. — Было что-то в его тоне, может быть ровность, может быть отсутствие открытого сочувствия, что она нашла успокаивающим.

— Мне было пятнадцать. Однажды мы с мамой были там, просто… Я даже не знаю. Катались на байдарках. Думали о том, чтобы завести кошку. Спорили о том, как я складываю вещи в мусорное ведро, когда оно переполняется, а я не хочу его выносить. А потом я узнала, что ей поставили диагноз, и через три недели она уже… — Она не могла этого сказать. Её губы, её голосовые связки, её сердце — они просто не могли сформировать слова. Поэтому она проглотила их. — Система защиты детей не могла решить, куда меня отправить до моего совершеннолетия.

— Твой отец?

Она покачала головой. — Его и в помине не было. Он засранец, по словам моей мамы. — Она тихонько засмеялась. — Ген никогда не выносить мусор явно передался со стороны его семьи. А мои бабушка и дедушка умерли, когда я была ребенком, потому что, видимо, именно так поступают люди вокруг меня. — Она попыталась сказать это в шутку, действительно попыталась. Чтобы не прозвучало горько. Она думала, что ей это даже удалось. — Я была просто… одна.

— Что ты делала?

— Приемная семья до шестнадцати лет, потом я освободилась от опеки. — Она пожала плечами, надеясь отмахнуться от воспоминаний. — Если бы только они обнаружили это раньше, хотя бы на несколько месяцев — может быть, она была бы здесь. Может быть, операция и химиотерапия действительно что-то дали бы. А я… Я всегда была хороша в научных штуках, так что я подумала, что меньшее, что я могу сделать, это…

Адам покопался в карманах несколько мгновений и протянул скомканную бумажную салфетку. Оливия в замешательстве уставилась на него, пока не поняла, что её щеки каким-то образом стали влажными.

О.

— Адам, ты только что предложил мне использованную салфетку?

— Я… возможно, — он сжал губы вместе. — Я запаниковал.

Она влажно хихикнула, приняла его салфетку и использовала её, чтобы высморкаться. В конце концов, они дважды целовались. Почему бы не поделиться немного соплями? — Прости. Обычно я не такая.

— Какая?

— Плаксивая. Я… Я не должна говорить об этом.

— Почему?

— Потому что. — Это было трудно объяснить, смесь боли и привязанности, которая всегда всплывала в памяти, когда она говорила о своей матери. Это была причина, по которой она почти никогда не делала этого, и причина, по которой она так ненавидела рак. Он не только лишил её самого любимого человека, но и превратил самые счастливые воспоминания её жизни в нечто горько-сладкое. — Это заставляет меня плакать.

Он улыбнулся. — Оливия, ты можешь говорить об этом. И ты должна позволить себе плакать.

У неё было ощущение, что он действительно это имел в виду. Она могла бы рассказывать о своей маме сколько угодно так долго, сколько ей нужно, и он бы внимательно слушал каждую секунду. Однако она не была уверена, что готова к этому. Поэтому она пожала плечами, меняя тему. — Во всяком случае, теперь я здесь. Люблю лабораторную работу и с трудом справляюсь с остальным — тезисы, конференции, налаживание связей. Обучение. Отклоненные гранты. — Оливия жестом указала в сторону Адама. — Провальные предложения по диссертации.

— Твой товарищ по лаборатории всё ещё не дает тебе покоя?

Оливия пренебрежительно махнула рукой. — Я не самый любимый его человек, но это нормально. Он это переживет. — Она закусила губу. — Прости меня за ту ночь. Я была груба. Ты имеешь полное право злиться.

Адам покачал головой. — Всё в порядке. Я понимаю твои чувства.

— Я понимаю, о чем ты говоришь. О нежелании формировать новое поколение дрянных ученых-миллениалов.

— Не думаю, что я когда-либо использовал выражение "дрянные ученые-миллениалы".

— Но, к твоему сведению, я всё ещё думаю, что тебе не нужно быть таким суровым, когда ты даешь обратную связь. Мы понимаем суть того, что ты говоришь, даже если ты даешь критику в более мягкой форме.

Он долго смотрел на неё. Затем он кивнул, один раз. — Принято к сведению.

— Тогда ты будешь менее суровым?

— Вряд ли.

Она вздохнула. — Знаешь, когда у меня больше не будет друзей, и все будут ненавидеть меня из-за этой истории с фальшивыми отношениями, мне будет очень одиноко, и тебе придется общаться со мной каждый день. Я буду раздражать тебя всё время. Неужели это стоит того, чтобы быть грубым с каждым выпускником программы?

— Абсолютно.

Она снова вздохнула, на этот раз с улыбкой, и позволила своей голове лечь на его плечо. Возможно, это было немного бесцеремонно, но она чувствовала себя естественно — может быть, потому что они, похоже, умели попадать в ситуации, требующие КПК, может быть, из-за всего того, о чем они говорили, может быть, из-за времени суток. Адам… ну, он не вел себя так, как будто он был против. Он просто был рядом, тихий, расслабленный, теплый и твердый сквозь хлопок своей черной рубашки под её виском. Казалось, прошло много времени, прежде чем он нарушил тишину.

— Я не сожалею, что попросил Грега пересмотреть его предложение. Но мне жаль, что я создал ситуацию, которая заставила его выместить злость на тебя. Пока это продолжается, это может повториться.

— Что ж, извиняюсь за отправленные сообщения, — повторила она. — И ты нормальный. Даже если ты враждебен и неприступен.

— Рад слышать.

— Я должна вернуться в лабораторию. — Она села, одной рукой массируя основание шеи. — Мой катастрофический блоттинг²³ не исправится сам собой.

Адам моргнул, и его глаза заблестели, как будто он не думал, что она так скоро уйдет. Как будто он хотел, чтобы она осталась. — Почему катастрофический?

Она простонала. — Это просто… — Она потянулась к телефону и нажала кнопку «Домой», вытащив фотографию своего последнего вестерн-блоттинга. — Видишь? — Она указала на целевой белок. — Это… не должно быть…

Он задумчиво кивнул. — Ты уверена, что начальный образец был хорош? А гель?

— Ага, не жидкий и не высохший.

— Похоже, что проблема может быть в антителах.

Она подняла на него глаза. — Ты так думаешь?

— Да. Я бы проверил разведение и буфер. Если это не так, то, возможно, дело во вторичном антителе. Зайди в мою лабораторию, если ничего не получится; ты можешь взять наши. То же самое касается другого оборудования или материалов. Если тебе что-то понадобится, просто спроси моего заведующего лабораторией.

— О, ничего себе. Спасибо. — Она улыбнулась. — Теперь мне даже немного жаль, что я не могу взять тебя в свой диссертационный комитет. Возможно, слухи о твоей жестокости были сильно преувеличены.

Его рот дернулся. — Может, ты просто извлекаешь из меня лучшее?

Она ухмыльнулась. — Тогда, может быть, мне стоит остаться. Просто, знаешь, чтобы спасти отдел от твоего ужасного настроения?

Он взглянул на фотографию неудачного вестерн-блота в её руке. — Ну, не похоже, что ты собираешься выпускаться в ближайшее время.

Она наполовину засмеялась, наполовину ахнула. — Боже мой. Ты только что…?

— Объективно…

— Это самая грубая, самая подлая вещь… — Она смеялась. Держась за живот, она помахала ему пальцем.

— Основываясь на твоих промоканиях…

— …что кто-либо когда-либо мог сказать аспиранту. Когда-либо.

— Думаю, я могу найти и более грубые вещи. Если я действительно постараюсь.

— Мы закончили. — Ей хотелось бы, чтобы она не улыбалась. Тогда, возможно, он воспринял бы её всерьез, вместо того, чтобы просто смотреть на неё с этим терпеливым, веселым выражением лица. — Серьезно. Было приятно, пока это длилось. — Она попыталась встать и возмущенно уйти, но он схватил её за рукав рубашки и мягко потянул за него, пока она снова не села рядом с ним на узком диване — может быть, даже немного ближе, чем раньше. Она продолжала сердито смотреть, но он смотрел на неё ласково, явно не беспокоясь.