Коннору было под семьдесят — на вид меньше, чем самому Палачу. Сухой, как корень старого дуба. Жёсткий, как кожа, дублёная дымом. Его лицо пересекали глубокие морщины, но под ними угадывались мощные скулы и волевой подбородок. Волосы — длинные, до пояса, седые, с рыжеватым отливом, — были собраны в тугой узел на затылке. Глаза — бледно-голубые, выцветшие, но цепкие — смотрели без страха и без подобострастия.

Но главное, что бросилось бы в глаза любому, кто знал обычаи пограничных марок, — его лицо было покрыто синей вайдой.

Вайда — древний краситель, который втирали в кожу воины перед последней битвой. Он держался неделями, а уходил только с кожей. Но Коннор носил вайду всегда. Не потому, что готовился к бою, а потому что никогда не выходил из боевой готовности.

Герцог смотрел на него, не мигая.

— Ты слышал? — сказал он.

Коннор остановился в трёх шагах от тронного возвышения и кивнул.

— Да, господин. — Его голос был сухим, как треск сучьев в костре.

— И что ты думаешь?

Коннор молчал несколько секунд. Его бледно-голубые глаза смотрели куда-то сквозь герцога, сквозь трон, сквозь каменные стены — туда, где, возможно, находился тот, о ком они говорили.

— Клянусь матерью битвы, — произнёс он наконец, и в голосе его прорезалась хрипотца, которой не было раньше, — теперь у нас есть шанс. Ваш род не угаснет, раз Кернан зачал ребёнка. Плевать, что он бастард по законам империи. Раз кольцо его признало, значит, он Пен-Искар.

Коналл медленно кивнул, словно услышал то, что ожидал. Он развернулся, взошёл на возвышение и опустился на трон — тяжело, как человек, который несёт на плечах невидимый груз. Копьё он положил на колени, наконечником влево, и принялся гладить древко — тем же жестом, что и до прихода Руаны. Но теперь в этом жесте была не задумчивость, а расчёт. Он перебирал варианты, взвешивал риски, строил планы.

— Найди этого ребёнка, — сказал он, и голос его стал тише, но от этого не менее твёрдым. — Подними всех. Каждого, кто ходит под моими знамёнами. Каждого, кто мне должен. Каждого, кто хоть раз клялся мне в верности. Подними всех, Коннор.

Он поднял взгляд на старого воина, и в его серо-зелёных глазах зажглось пламя.

— Пусть моя кровь вернётся домой.

Коннор молчал. Он знал, что это ещё не всё.

— Но сделай это тихо, — продолжил герцог, и его голос стал ледяным. — Никаких сборов на перевалах. Никаких труб, созывающих последователей. Сделай всё очень аккуратно.

Он наклонился вперёд, и тень от наконечника копья легла на его лицо, разделив его надвое — свет и тьму.

— И следи. Следи за каждым, к кому пойдут эти люди. За каждым, кто будет знать. За каждым, кто протянет руку помощи — и за тем, кто отвернётся.

Он на мгновение замолчал.

— Если кто-то пойдёт к нашим врагам, — закончил герцог, и голос его стал шёпотом, который был громче крика, — то ты знаешь, что делать.

Коннор ничего не сказал. Он просто развернулся и пошёл к той самой расселине в стене, из которой вышел. Его сапоги не издавали звука. Его длинные седые волосы колыхались за спиной, как боевое знамя, которого никто не видел.

У самого прохода он остановился.

— Господин, — произнёс он, не оборачиваясь. — А если этот ребёнок не захочет возвращаться?

Герцог усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья. Только острая сталь.

— Кровь помнит, Коннор. Даже если разум отказывается. Даже если сердце полно обиды. Кровь всегда помнит. — Он сжал древко копья так, что костяшки пальцев побелели. — Приведи его. Живым. Целым. Но приведи.

Коннор кивнул и растворился в темноте прохода. Каменные плиты сомкнулись за его спиной беззвучно, как ножницы, отрезающие нить.

Палач остался один.

Он сидел на троне, гладил древко, на котором танцевали обнажённые девушки, и смотрел на дверь, за которой исчезла Руана, а потом Коннор. Его губы шевелились, произнося слова, которые не мог услышать никто.

— Пятнадцать лет, — прошептал он. — Пятнадцать лет я ждал. Платил. Строил. Терял. — Он поднял копьё, поцеловал холодный наконечник — вороний клюв, помнящий сотни битв. — Теперь ты вернёшься. Клянусь матерью битвы. Клянусь кровью, что течёт в моих жилах.

Он резко поднялся, вскинул копьё над головой — и древко вспыхнуло тусклым изумрудным светом, от которого тени по углам зала заметались, как испуганные звери.

— Возвращайся, — сказал он в пустоту. — Возвращайся домой. А если кто-то посмеет тебе помешать, то я заберу его глаза и душу.

Глава 2

Я отпросился у Ханта на двое суток, когда он спросил зачем, я ответил честно, что у меня появились зацепки по моей семье и я хочу решить этот момент. Он молчал наверное минуту, а потом кивнул и сказал, что семья это важно. Он все еще думал, что Алекс Доу потомок какого-то аристократического рода, вот только теперь и я так думаю.

Не бывает так, что кровь такой силы, что была показана мне в видении просто угасла без следа. Они должны были завоевать себе территорию, а исходя из того как строилась империя, то их должны были встроить в дворянство. И то что мать Алекса жрица рощи именуемая бандури только подтверждало эту версию. Мне срочно нужна информация, но единственный человек, кому я мог действительно доверять находился в столице. К тому же именно там находилась еще одна женщина, которой уже давно нужно передать привет.

Я написал Мире, что еду к ней и сел на самый ранний рейс из Блэкфена — битый час по ухабам, потом выход на трассу и три часа прямо, если водитель не будет спать за рулём. Судя по красным глазам и пластиковой кружке с кофе, шансы — пятьдесят на пятьдесят.

Свободных мест хватало и я занял место у окна в предпоследнем ряду. Радовало, что никто не производит досмотр того что я везу с собой, по этому я натянул капюшон почти до бровей и открыл список род меча и чаши когда-то подаренный мне Хантом. Книжка затянутая в бумажную обложку, чтобы любопытные личности не пытались понять, чем я занят. Слишком уж своеобразное чтиво для молодого парня.

На коленях рюкзак, в котором находится смена одежды, тонкие перчатки, чтобы не оставлять следы когда я проникну в лечебницу, набор игл, заранее подготовленные порции яда и конечно же мой верный нож. Кольцо предков, висело на тонкой цепочке спрятанное под футболкой. Пока я не пойму, что происходит, то открыто его носить очень глупая идея. Так что вначале думаем, а потом делаем. В общем все как всегда.

За окном потянулась промзона Блэкфена. Ржавые ангары, бетонные заборы с граффити, покосившийся рекламный щит «Откройте свой потенциал — Академия Вэйхолла ждёт!». Впервые в этом мире ядро было заполнено на восемьдесят процентов, больше было только в разломе, когда я подчинял Тень. А я ехал и думал о том почему мне надо в столицу.

С логической точки зрения Мира может дать мне ключи к разгадке тайны рождения Алекса Доу и возможно это позволит открыть мне третью клятву, но если честно я в этом не был уверен, создавалось такое ощущение, что активация кольца работала на выполнение клятвы, но сон не пришел и это говорило, о том что нужно что-то еще. Что-то очень важное или возможно я должен измениться и тогда достичь результата будет куда сложнее, просто потому что не очень понятно в какую сторону меняться.

Да и нужно быть честным с самим собой, я соскучился по этой девочке, что выглядит словно императорская наложница, а в душе обладает волей тяньцзы. И таким же цепким умом. От ее образа сразу появилась легкая улыбка на губах. Фиолетовые, хотя уже медные волосы, золотые крапинки в карих глазах, которые видишь только вблизи. И ее безумно притягательный запах, в котором всегда витают легкие нотки кофе. Даже сутки с ней это уже награда ради, которой можно терпеть этот отвратительный автобус.

Глубокий вдох и мысли переключились на вторую цель поездки — Ингрид Вольф. Эта сука спряталась от меня в лечебница Святого Михаила. Давид был первым, она будет второй и та холодная жестокость с которой я ей отомщу, заставит Кайзера задуматься кто пришел за его людьми. Каким бы он не был умным ублюдком, но связать школьника с такими изощренными убийствами будет сложно. Скорее он будет искать кого-то очень могущественного из своих врагов и поэтому будет совершать ошибки. И когда он оступится к нему приду я, чтобы побеседовать. Клянусь Небом, этот опытный вояка узнает на своей шкуре что не за все задания стоит браться.