— И то немало, — заметил Микула.

— Немало. А теперь думайте. Идёт на нас Глебова лодья. На ней сорок гридней с копьями и крючьями, стоят вдоль борта и ждут, когда сойдёмся. Бьём ядром — трое легли. Покуда мы перезаряжаем, они прошли ещё полсотни шагов. Бью второй раз — ещё трое.

Хвощ подался вперёд. Он понял первым.

— А их тридцать четыре осталось, — сказал он.

— Тридцать четыре. И они уже на борту. Или степняки на лошадях, которые идут ещё быстрее.

Стало тихо.

— Поэтому, — сказал я. — Мне нужен такой заряд, который бьёт не в одну точку, а разом по всей палубе. Чтоб от одного выстрела легло не трое, а два десятка.

— Это как? — не понял Дубина. — Одним камнем два десятка не положишь.

— Одним — нет. А если камней будет двести?

Мужики переглянулись.

Я разжал ладонь и высыпал горсть мелких обломков.

— Вот. Вместо одного ядра — двести кусков. Вылетают разом, расходятся веером и бьют широко.

Бес присвистнул.

— Как из пращи, — сказал он. — Только не одним камнем, а горстью.

— Вроде того.

— Погоди-погоди. — Микула присел к куче, взял обломок, повертел. — А оно у тебя в стволе-то не растеряется? Ты его сыпь в трубу — оно ляжет как попало, и половина в щели уйдёт.

— В том и вопрос. Оттого я вас и собрал.

— А железа взять? — предложил Архип. — Гвоздей рубленых, обрезков. Железо тяжелее камня, оно и бьёт злее.

— Дорого, — сразу сказал Микула. — Ты знаешь, почём нам полоса встала? Я из неё стволы кую, а ты её в мешок сыпать хочешь. Нам на три пушки железа впритык.

— А свинец?

— Забудьте про железо и свинец. У нас есть вот это, — я кивнул на кучу, — и оно нам ничего не стоит. Это наш собственный брак. Мы его и так делаем, хотим того или нет.

Пахом хмыкнул со своего чурбака.

— Стало быть, чем хуже я лью, тем тебе лучше, — сказал он.

— Стало быть, так.

— Ну, тогда я тебе горы наделаю.

Мужики засмеялись.

— Ладно, — сказал Микула, разглядывая обломки. — Камень так камень. А как его в ствол-то класть? Вот я насыпал двести кусков в трубу. Куда они лягут?

— По всей длине, — сказал Хвощ. — Часть в горло каморы сядет, часть повыше застрянет, часть у дула ляжет. И полыхнёт — а оно всё вразнобой пойдёт. Ближние вылетят, дальние в стволе поцарапают.

— И ствол побьют, — добавил Архип. — Ты острым камнем по своему же стволу изнутри — это ж наждак. Он тебе за десяток выстрелов канал изгрызёт.

Я кивнул. Про это я думал сам.

— Значит, сыпать нельзя. Значит, надо класть всё разом, одним куском.

— В мешке, — сказал Гнус.

Все обернулись.

— Ну а чего? — Гнус пожал плечами. — Мешок сшить, набить и в ствол сунуть. Он ляжет куда надо, ствол не поцарапает, а как полыхнёт — мешок порвёт, и оно всё вылетит.

— Дельно, — сказал я.

Гнус приосанился.

— Гляди, Бес! Кормчий сказал «дельно»!

— Слыхал.

— Второй раз!

— Из чего мешок? — спросил Микула.

И вот тут началось.

— Из холста, — сказал Дубина.

— Холст жалко, — тут же возразил Пахом. — Его у нас на всех не хватает, бабы и так кроят помалу.

— Из кожи, — предложил Кувалда.

— Кожа дороже холста!

— Из бересты, — сказал Щукарь.

Все обернулись к нему.

— А чего? — Старик пожал плечами. — Береста крепкая, гнётся, свернул кульком — и всё. И у нас её хоть завались, вон весь лес стоит.

— Она в стволе застрянет, — сказал Хвощ. — Она ж жёсткая. Ты её в ствол сунешь, она разогнётся и колом встанет.

— А коли размочить?

— Размочишь — она мягкая, а высохнет — опять колом.

Щукарь поворчал и умолк.

— А лыко? — предложил Архип. — Сплести кошель…

— Плести долго, — сказал я. — Нам таких зарядов надо не десять и не сто. Их надо делать быстро и просто, из того, что валяется под ногами.

Помолчали.

Тогда подал голос Бес.

Он всё это время сидел на корточках у кучи и перебирал обломки, взвешивая на ладони.

— Дощечка, — сказал он.

— Чего?

— Дощечка. — Бес поднялся. — Дубина, ты стакан выточить можешь? Из тонкой доски, чтоб в ствол лез впритирку.

Дубина почесал бороду.

— Долблёный?

— Хоть долблёный, хоть склёпанный. Как бочонок малый, без крышки. Вот такой. — Бес показал руками. — Ставишь его на пыж, засыпаешь камнем доверху, сверху пыж — и всё. Он лёгкий, он ствол не портит, и разнесёт его в щепу, как только полыхнёт.

Микула прищурился.

— А щепа-то куда денется?

— Так с камнем вместе и полетит, — сказал Бес. — Она ж деревянная, лёгкая, далеко не пойдёт. А коли кому в рожу воткнётся — так и хорошо.

Мужики зашумели.

— Погоди, — сказал Дубина. — Мне такой стакан долбить — это работа. Мне их сотню долбить, что ли?

— Сотню, — сказал я. — А то и больше.

— Кормчий, у меня руки не казённые!

— Не сам будешь. Покажешь, как делается, и посадишь людей. Работа простая, кто хочешь справится.

Дубина пожевал губами.

— Ну, ежели не я… Тогда ладно.

— Погодите, — сказал вдруг Пахом.

Он поднялся со своего чурбака и подошёл к куче. Присел, взял горсть обломков, посыпал их с ладони обратно.

— Вы всё про мешок думаете, — сказал он. — А я вам про камень скажу. Вы гляньте, какой он у меня.

Мы поглядели. Обломки были разные: с кулак, с яйцо, с орех, а половина — крошка и пыль.

— Так и что? — спросил Дубина.

— А то, что оно так не пойдёт. — Пахом растёр в пальцах крошку. — Крупный кусок далеко полетит и убьёт. А эта пыль? Она у тебя из ствола вылетит и через десять шагов сядет. Ты её вместе с крупным зарядишь — и половину заряда впустую пустишь.

Хвощ хлопнул себя по колену.

— Верно! — сказал он. — Я то же самое хотел сказать, да слова не нашёл. У лучника стрелы все одинаковые. Ежели одна тяжелей, а другая легче — они по-разному летят, и ты не знаешь, куда бьёшь.

— Значит, надо колоть в один размер, — сказал я.

— В один и тот же, — подтвердил Пахом. — И просеивать. Крупное — в дело, мелочь — обратно в замес. Тут сито нужно, как под зелье, только грубое.

— Кувалда! — позвал я.

— ЧЕГО⁈

— Работа тебе. Колоть будешь.

Кувалда просиял.

— Много колоть?

— Горы.

— ЛАДНО! — И тут же нахмурился. — А как я узнаю, какой размер?

Тумак, стоявший в стороне, шагнул вперёд.

— Кольцо, — сказал он. — Как с ядрами. Сделаю решето: которые сквозь дырку прошли — те годные. Которые не прошли — бей ещё. Которые сквозь мелкую сетку сыплются — те вон.

— Стало быть, два сита, — сказал я. — Верхнее и нижнее. Что между ними осталось — то и есть наш камень.

— Сделаю, — сказал Тумак.

Микула тем временем сидел и щупал обломки, и лицо у него было недовольное.

— Кормчий, — сказал он наконец. — Ты не серчай, а я скажу. Камень — это не железо. Он лёгкий. Он далеко не полетит.

— Не полетит, — согласился я. — И не надо.

— Как это не надо?

— А так. — Я оглядел их. — Ядром мы бьём с сотни сажён, по лодье. А этим будем бить в упор, с полусотни, а то и ближе. Когда они уже идут на сцепку и стоят на палубе плотно. На таком расстоянии камень доходит.

— А ежели не дойдёт?

— Вот завтра и узнаем.

Пороховщики зашевелились.

— Кормчий, — сказал Рыжий. Он редко говорил, и оттого все обернулись. — А зелья сколько?

Я подумал.

Вот это и был главный вопрос, а я к нему подошёл только сейчас.

— Меньше, — сказал я. — Заметно меньше трёх ложек.

— Отчего?

— Оттого, что ядро одно и тяжёлое, а этого будет много и оно рассыпчатое. Ядро сидит в горле каморы, оно запирает огонь. А стакан с камнем — он лёгкий, он сорвётся с места сразу, и упор будет слабей. — Я поглядел на Микулу. — И вот тут я не знаю, что случится со стволом.

Кузнец нахмурился.

— Поясни.

— Не могу пояснить, — честно сказал я. — Я знаю одно: когда снаряд лёгкий, а зелья много, огонь идёт не так, как надо. Может, ничего не будет. А может, порвать.