У ворот особняка нас встретил доктор Баумайстер. Он посмотрел на нас, на босые и грязные ноги Михаэля и сделал втык Аксельбауму за опоздание, сказал, что господин Зиверс остался крайне недоволен. Уехал, так нас и не дождавшись. Все оправдания ефрейтора он и слушать не стал и пригрозил какой-то «сортировкой». При этом слове наш роттенфюрер вытянулся в струну и побледнел. Знать бы, что это такое «сортировка».

А доктор подошел к нам, выстроившимся в шеренгу.

— Ладно, пошалили и хватит, — сказал он, глянув в блокнот. — Будем считать, что разминку вы прошли. Завтра — настоящее задание. Считайте, что это будет соревнование на вылет. Марш в спальню. Ужина для вас не будет!

Спать без ужина, конечно, не лучший подарок. Но я, если честно, больше устал, чем проголодался и почти уже уснул, когда вдруг услышал… всхлип. За ним еще один. Звуки доносились из-под одеяла, в которое с головой завернулся Генрих.

— Эй, Генрих, ты что, — тронул я его рукой.

— Отстань, — всхлипнуло в ответ.

— Ты что? Что случилось? — проявил я настойчивость и чуть не силой стянул с его головы одеяло. — Несмотря на сумрак в комнате я разглядел, что лицо его мокро от слез.

— Отстань от меня! — сказал он громким шепотом. — Я не хочу! Понял⁈ Я не поеду домой, не хочу!

Во дела! Я вспомнил свое детство, когда родаки не стали посылать меня к деду в деревню, а послали в спортлагерь. Мне там не очень понравилось, но я терпел, пока не привык. Но в первую же ночь один парень в спальне тоже устроил истерику. Только он наоборот, домой хотел, к маме. А этот…

— С чего ты взял, что тебя пошлют домой? — спросил я тоже громким шепотом.

— Сегодня Вебер обсуждали это с Хоффманом.

— Ты откуда знаешь? Сам слышал? Или сказал кто?

— Да… То есть нет. Просто знаю, что они говорили и обсуждали, что группу пора половинить. Результатов нет.

— Да кто тебе такую глупость сказал? Мы ж с обеда, считай, в лесу были. Холм этот искали.

— Никто не сказал. Я слышу иногда голоса. Когда про меня говорят. Хоффман Веберу за ужином сказал, что Зиверс недоволен. Что если завтра не получится, то… тебе хорошо, тебя оставят, Юргена тоже. У вас — дар. А я… Мне нельзя домой, понимаешь? Отчим — он урод. Он меня каждый день бил палкой… Придерется к чему-нибудь и палкой. Если пива не выпьет. Шестьдесят пфеннигов надо каждый день. А где я ему возьму? Я и так сюда еле вырвался, я…

Генрих не договорил. Кто вошел в комнату, включил свет и громко скомандовал:

— Подъем, строиться в коридоре.

Судя по голосу — Петер Аксельбаум. Сразу поднялись мы и Юрген Фризе. Он что, тоже не спал и слышал наш разговор? Но Юрген и виду не подал. Вдел ноги в тапки и, шаркая и зевая, двинулся из комнаты. Клауса и Михаэля пришлось расталкивать.

Мы стояли, построенные в шеренгу по росту в коридоре, Аксельбаум зло на нас смотрел. Потом спросил:

— Кто читал «Три мушкетера»?

Все кроме Кремерса подняли руки.

— Ну я так и думал, — сказал роттенфюрер, подходя к Михаэлю. — Поэтому для особо тупых напомню. Все за одного, один за всех! Сегодня из-за одного идиота вы сильно опоздали, и мне хорошенько влетело. Вы даже не представляете — насколько хорошенько. Кто-то должен за это ответить. А поскольку вы группа, ответите все. Упор лежа — принять!

И вы начали отжиматься. Роттенфюрер нас не щадил. Командовал свои «раз-два», когда наши руки уже начали дрожать и отказывались выпрямляться.

— Не вижу резвости, — попенял нам роттефюрер, скомандовал «раз», принес из ванной ведро холодной воды и щедро выплеснул прямо на нас.

Бодрости это прибавило, но стало совсем мерзко.

— Закончили, — сказал роттенфюрер, и мы все без сил почти рухнули на мокрый пол.

— Ну а теперь докажите одному камраду, что не только все за одного, но и один за всех. — Аксельбаум пошел на выход, обернувшись добавил: — Лица не трогать. Чтобы на морде никаких следов, поняли?

Он ушел, а мы стали подниматься. Выбившиеся и сил, с трясущимися руками, в грязных и мокрых майках. Как-то получилось, что все мы повернулись к Кремерсу.

— А ведь из-за тебя мы терпели, — тихо сказал Юрген.

— А я-то че? — развел руками в сторону Кремерс. — Я заблудился.

Юрген почему-то посмотрел на меня. Словно ждал именно от меня первых действий. И очень удивился, когда я продолжил молча стоять.т

— Ну извини! — Юрген резко повернулся к Михаэлю и ударил кулаком в живот. Тут же подскочил Шпарвассер и ударил тоже в живот, но уже коленом. И еще пробил в грудину, так, что Кремерс только охнул.

— Ну а вы что? — снова повернулся к нам Фризе. — Сами слышали, все за одного. Пауль, что с тобой?

Вот честно, не знаю, как бы я поступил сам. Бить или не бить, вот в чем вопрос! Вроде и не за что его бить, он же не нарочно потерялся. И не почувствовал он никакого места силы, ну нет у него этого дара. С другой стороны, это ведь из-за него, из-за его бездарности и тупости нас роттенфюрер мокрой гимнастикой угостил. Вот Клаус тоже ничего не почувствовал, но ведь догадался спросить…

И еще я знал, что моего решения ждет Генрих. Вот сколько я здесь, совсем ничего, а понимаю, что он сделает так, как сделаю я. Но делать ничего не потребовалось. Я только увидел, как Клаус снова замахивается, чтобы угостить Михаэля сочной оплеухой, и вот я лежу на спине. И все остальные тоже лежат на спине. А Кремерс стоит над нами со сжатыми кулаками.

— Поняли, уроды⁈ — крикнул он. — Поняли, что я могу с вами сделать? Если кто-то еще раз попробует меня хоть пальцем! — он не договорил, показал кончик своего мизинца и пошлепал в сторону спальни, сдирая с себя на ходу мокрую майку.

— Матка бозка! — сказал почему-то по-польски Клаус. — Меня словно кобыла в грудину лягнула.

Мы попытались встать и тут же присели, прислонившись спинами к стене. Генриха пришлось усаживать. И еще у него кровь с носа потекла. Я дал ему свою мокрую майку утереться.

— А кто-нибудь заметил, как он это сделал? — спросил Юрген.

Ответить было некому. Не заметил никто. Вот я — точно! Но приложило об стену меня от души.

— Тогда пошли спать, — предложил я. — Будем считать воспитательный процесс законченным. Жаль, что роттенфюрер с нами не был. Ему бы понравилось.

Утром мы побежали на зарядку без маек, с голым торсом, в одних трусах. Аксельбаум только пожал плечами, но внимательно Михаэля рассмотрел. Обнаружил на ребрах Крамерса небольшую гематому, удовлетворенно кивнул, подробностями не интересовался.

Каша на завтрак была перловая, кажется, не особо тут любимая, но съели ее всю. И хлеба тоже на подносе не осталось. Ни одного кусочка. На Кремерса мы старались не смотреть, но и он вел себя спокойно, жрал за обе щеки, словно ничего и не случилось.

Вместо занятий мы двинулись в Багряный зал. Зиверс был уже там. Он без всяких прелюдий объяснил, что нам предстоит делать. Мы, пятеро юных «сверхлюдей», должны отыскать в Берлине и окрестностях «места силы». Но не такое, что мы нашли вчера, а еще неизвестные. Место, где присутствует аномальная активность неустановленной природы. Зиверс заверил, что они разбросаны практически повсюду, но уловить их могут только медиумы вроде нас.

— Шестое чувство, интуиция, необъяснимая тяга — как хочешь назови, — объяснял Зиверс, расхаживая вдоль стола. — Кого-либо из вас, а может, и вас всех, особенное место должно потянуть, как гончего пса безошибочно манит запах дичи. Только ваш нюх несравненно более тонкий!

Я заметил, как Клаус вдруг высунул язык и задышал, как собака. Я не удержался и прыснул со смеха.

— Надеюсь, вы меня понимаете⁈ — продолжал вещать Зиверс. — Речь идет не о физических сущностях, а об астральных или даже ментальных! Мы должны осваивать этот таинственный мир. Эта способность присуща лишь атланто-нордической расе, и она даст нам, Третьему рейху, колоссальные преимущества над всеми плутократиями, погрязшими в низменном растлении… И над варварством большевизма, породившего расу новых дикарей со звериными инстинктами. И вы будете первопроходцами этого мира! Его Колумбами и Магелланами! Вас ждут величайшие открытия…