_____
Я так эгоистически заполнила все письмо собой, делаю это и в стихах, но иначе. Данное «собой» — омерзительно, ибо бытовое.
_____
Целую Вас нежно, привет Михаилу Осиповичу. Скоро напишу по-человечески.
МЦ.
Мой адр<ес>:
Praha. Poste restante
Marina Cvétajewa-Efron
(на орфографии фамилии настаиваю, так у меня в паспорте)
Впервые — ВРХД. 1973. № 108–110. стр 194–194. с уточнениями — Звезда. 1992. № 10. стр. 28 (публ. Е.И. Лубянниковой). СС-6. стр. 553–554. Печ. по СС-6.
40-23. A.B. Бахраху
17-го августа 1923 г.
Дошли ли до Вас мои письма от 26-го и 28-го июля, посланные, согласно Вашему указанию, по старому адресу. Никогда бы не потревожила Вас в Вашем молчании, если бы наверное знала, что причина ему — Ваша воля, а не своеволие почты.
Я писала Вам дважды и ответа не получила. Последнее, что я от Вас имела — Ваша открытка от 25-го июля (3 недели назад).
Если мои письма дошли — всякие объяснения Вашего молчания излишни, равно как всякие Ваши дальнейшие заботы о моих земных делах, с благодарностью, отклонены.
Письмо, оставшееся без ответа, это рука, не встретившая руки. Вы просто не подали мне руки. Не мое дело — осведомляться о причинах, и не Ваше — о моих чувствах.
Итак, только: дошли или нет?
МЦ.
Адр<ес> мой до 1-го сент<ября> прежний, дальше — не знаю, ибо переезжаю.
_____
P.S. Был у Вас от меня с оказией около 30-го июля один человек, но ничего, кроме пустоты и известки, в Вашей квартире не застал.
Печ. по СС-6. стр. 582–583. См. коммент. к письму 27–23.
41-23. В.А. Богенгардту
Мокропсы, 21 августа 1923 г.
Милый Всеволод,
Сережа на самых днях выезжает, — все это время прошло в поисках комнаты и перевозе вещей. Если бы Вы знали, какой у нас хлам и как все нужно!
Будем жить в Праге на горе, вроде как на чердаке (под крышей), но зато без хозяев.
До 1-го наш адрес прежний, — к этому времени, я думаю, Алю уже можно будет привезти? [1308]
Прошение в Министерство подано, обещали не задерживать.
Сережа привезет Вам мои книги, он очень рвется к Вам и на днях — дорвется.
Шлю Вам всем сердечный привет и благодарность.
Впервые — ВРХД. 1992. № 165. стр. 168 (публ. Е.И. Лубянниковой и H.A. Струве). СС-6. стр. 643–644. Печ. по СС-6.
42-23. Б.Л. Пастернаку
24 августа 1923 г.
Всё меня отшвыривает, Б<орис> П<астернак>, к Вам на грудь, к Вам — в грудь. Вас многие будут любить и Вы будете знаменитым поэтом — дело не в том! Никогда и ни в ком Вы так не прозвучите, я читаю Ваши умыслы.
Впервые — Души начинают видеть. стр. 68. Печ. по тексту первой публикации.
43-23. К.Б. Родзевичу
27-го августа 1923 г.
Мой родной Радзевич,
Вчера, на большой дороге, под луной, расставаясь с Вами и держа Вашу холодную (NB! от голода!) руку в своей, мне безумно хотелось поцеловать Вас, и, если я этого не сделала, то только потому, что луна была — слишком большая!
Мой дорогой друг, друг нежданный, нежеланный и негаданный, милый чужой человек, ставший мне навеки родным, вчера, под луной, идя домой я думала (тропинка летела под ногами, луна летела за плечом) — «Слава Богу, слава мудрым богам, что я этого прелестного, опасного, чужого мальчика — не люблю! Если бы я его любила, я бы от него не оторвалась, я — не игрок, ставка моя — моя душа! {203} — и я́ сразу потеряла бы ставку. Пусть он любит других — всех! — и пусть я — других тьмы тем! — та́к он, в лучшие часы души своей — навсегда мой…»
И многое еще думала.
_____
Радзевич, сегодня утром письмо [1309] — экспресс. Приедете — прочтете. Я глубоко́-счастлива, в первый раз, за месяц, дышу. (Нет, вчера, под большой луной, держа Вашу руку в своей, тоже дышала, хотя не так… покойно!) Полюбуйтесь теперь игре случая: целый месяц — почти что день в день — я молчала: жила стиснув губы и зубы, и нужно же было в последний день, в последний час…
Что-то кинуло меня к Вам. Вы были мудры́ и добры́. Вы слушали, как старый и улыбались, как юный. У меня к Вам за этот вечер — огромная нежность и благодарность навек.
_____
Теперь, Радзевич, просьба: в самый трудный, в самый безысходный час своей души — идите ко мне. Пусть это не оскорбит Вашей мужской гордости, я знаю, что Вы сильны и КАК Вы сильны! — но на всякую силу — свой час. И вот в этот час, которого я, любя Вас, Вам не желаю, и которого я, любя Вас — Вам все-таки желаю, и который — желаю я или нет — все-таки придет — в этот час, будь Вы где угодно, и что бы ни происходило в моей жизни — окликните: отзовусь.
_____
Это не пафос, это просто мои чувства, которые всегда БОЛЬШЕ моих слов.
Этого письма не закладывайте в книгу, как письма Ваших немецких приятельниц, уже хотя бы потому, что оно менее убедительно, чем те.
А пока — жму Вашу руку и жду Вас, как условились.
МЦ.
Впервые — Письма к Константину Родзевичу. стр. 9–11. Печ. по тексту первой публикации.
44-23. A.B. Бахраху
27-го августа 1923 г., понедельник
Дитя моей души, беру Вашу головку к себе на грудь, обнимаю обеими руками и — так — рассказываю.
Я за этот месяц исстрадалась. Вы действительно дитя мое — через боль. Достоверности следующие: ни на одно из своих последних писем я не получила ответа, мое последнее письмо (опущенное мною лично, в Праге, 28-го июля) пропало, как Ваше последнее. Станьте на секунду мной и поймите: ни строки, ни слова, целый месяц, день за днем, час за часом. Не подозревайте меня в бедности: я друзьями богата, у меня прекрасные связи с душами, но что мне было делать, когда из всех на свете в данный час душ мне нужны были — только Вы?! О, это часто случается: собеседник замолк (задумался). Я не приходо-расходная книга и, уверенная в человеке, разрешаю ему все. Моя главная забота всегда: жив ли? Жив значит, мой! Но с Вами другое: — напряжение мое к Вам и Ваше ко мне (?) было таково́ (о, как я не знаю, не знаю, не знаю других!) что молчание здесь было явно-злой волей: злой, п<отому> ч<то> мне было больно, волей, п<отому> ч<то> этого другой и хотел. Я много думала, я ни о чем другом не думала, о Вы не знаете меня! Мои чувства — наваждения, и я безумно страдаю!
Вначале это был сплошной оправдательный акт: невинен, невинен, невинен, это злое чудо, знаю, ручаюсь, верю! Это жизнь искушает. — Дождусь. Дорвусь. Завтра! — Но завтра приходило, письма не было, и еще завтра, и еще, и еще. Я получала чудные письма — от друзей, давно молчавших, и совсем от чужих (почти), все точно сговорились, чтобы утешить меня, воздать мне за Вас, — да, я читала письма и радовалась и отзывалась, <но> что-то внутри щемило и ныло и выло и разъярялось и росло, настоящий нож в сердце, не стихавший даже во сне. Две недели прошло, у меня появилась горечь, я бралась руками за́ голову и спрашивала: ЗА ЧТО? Ну, любит магазинную (или литературную) барышню, — я-то что сделала? Нет, барышня — вздор: это просто пари. Пари, которое он держал с Иксом или с Игреком: «Доведу до» — «Но, милый друг. Вы удовлетворились малым, в полной чистоте сердца скажу Вам: Вы были на хорошей дороге!» Или жест игрока (для 20-ти лет недурно!) — «возьму обратным!» — Но, друг, я не из тех, льстящихся на плеть. И — глупо: зачем плеть, когда все само плыло́ Вам в руки? Когда вся тайна, вся сила и все чары были в правде: в абсолютной разверстости душ? Игроки у меня проигрывают.