Бабуля — медик и прагматик — в силу профдеформации не учла в этой схеме романтическую составляющую. Поэтому до своей первой любви, точнее до дефлорации, у меня ЛЮБОВЬ была отдельно, а деторождение было отдельно. Наверное, это было единственное бабушкино упущение, так как во всем остальном я была очень разумной и рассудительной.

В пятьдесят пять бабушка вышла на пенсию, а в пятьдесят семь, не проболев ни дня, внезапно и скоропостижно скончалась от обширного инсульта головного мозга. Я училась в универе и пришла домой, сдав последний экзамен за первый курс. Бабулю я нашла уже бездыханной.

А в конце второго курса у меня случилась любовь. Та самая — великая и светлая. Я влюбилась. И жила как во сне. Передвигалась словно в толще воды. Ничего и никого, кроме любимого, не видела. И мне казалось, как выяснилось позже, только казалось, что и он находился в том же угаре. Он очень качественно зеркалил мое отъехавшее состояние, отстраненность от окружающего мира, погруженность в наши чувства.

После окончания сессии, сдав экзамены за второй курс, мы поехали ко мне, в мою опустевшую после смерти бабушки квартиру.

То, что ЛЮБОВЬ и воспроизводство потомства идут в одном флаконе, для меня было поразительным открытием. О презервативах, о наказе бабули я вспомнила уже после дефлорации и бурно проведенной ночи. Я даже наивно спросила у любимого:

— У нас будут детки?

Мой принц подавился кофе, который мы как раз пили.

— Зачем? — задыхаясь и откашливаясь, прохрипел он.

— Но ты же был без презерватива.

— Прости, исправлюсь. Не ожидал, что все так получится.

Я даже в состоянии своей неземной эйфории почувствовала, что он врет: очень даже ожидал, но мне тогда это показалось несущественным.

— Тебе же понравилось? — льстиво поинтересовался он.

— Да, мне понравилось.

К его удивлению я не смутилась.

Секс мне понравился. Сочетание ЛЮБВИ и ее физиологического проявления мне показалось правильным, гармоничным и вдохновляющим.

Наслаждались мы недолго. Оба на месяц были распределены на практику: я — на фирму бабулиного знакомого, с которым она договорилась сразу, как только я поступила, любимый — на фирму его отца. Потом месяц мы провели в деревне у меня на даче. А когда дважды не пришли месячные, я купила тест на беременность и предъявила ему две полоски, счастье закончилось.

Я молча выслушала его сумбурную и очень неприятную речь, перемежаемую матами, от которых меня физически коробило. Я поняла, что ЛЮБВИ не было. Была еще одна наивная тёлка, которую нужно было уложить в постель. Ему это без особого труда удалось. И продлилось бы это недолго в любом случае: до следующей податливой тёлки. Никаких планов на будущее у моего «принца» не было, и не было в проекте детей, само собой.

Я смотрела на него и размышляла о своем: «Почему я думала, что подобные истории бывают только в книгах? Как можно было быть такой глупой? Я верила в книжную великую любовь, а на трагедии обманутых и брошенных девиц в тех же книгах не обращала внимания. Ведь ни разу не подумала, что и со мной такое может случиться».

Из моих мыслей меня вырвала пощечина.

Я была в шоке. Он меня ударил!

— Ты меня не слушаешь! Я перевел деньги на твою карту. Сделаешь аборт! Поняла⁈

— Нет.

— Что нет? Не поняла?

— Я не буду делать аборт.

Я думала, что он меня ударит снова, и даже надеялась на это, потому что уже нащупала за спиной на письменном столе тяжелое пресс-папье.

То ли он с пощечиной погорячился и осознал это, то ли что-то нехорошее увидел в моих глазах, но только фыркнул и ушел, хлопнув дверью.

Деньги. Деньги я ему вернула, и заблокировала карту, переведя свои деньги на новую.

Через неделю он снова позвонил в мою дверь. Не то чтобы я надеялась, что он понял, что был неправ, и пришел мириться. Мне это было не нужно: слишком много интересного он сказал, что никак не сочеталось с моим представлением о ЛЮБВИ и взаимном уважении, но я не видела причин, почему мы не можем поговорить. Все равно в универе придется пересекаться. Я открыла ему дверь. С ним вошли еще трое.

Меня спасла от смерти старушка-соседка, которая никогда не стеснялась приложить ухо, что к моей входной двери, что к стене между квартирами. Сама она сунуться побоялась, но вызвала полицию и скорую.

После многомесячного общения с психологом я загнала эти воспоминания в самый дальний подвал своей памяти. Уверена, что с реабилитацией моей психики бабушка справилась бы лучше, но бабули со мной уже не было.

Дело не затянули. Меньше, чем через месяц, был суд, где я присутствовала в инвалидном кресле, в котором меня привезли прямо из больницы, в состоянии, похожем на каталепсию. Чувствовала себя не Снежной Королевой, не Снегурочкой, а снежной бабой, вот той самой, которую складывают из трех снежных шаров. Я почти не ощущала своего тела, обколотая обезболивающим, пялилась на прокурора и судью стеклянными глазами, слышала рядом голос адвоката и не понимала, что он говорит. Как сквозь запотевшее стекло видела сидящих в клетке обвиняемых. Четверых. Тварей, которых, если бы мне дали ружье (бабушка меня и стрелять научила), пристрелила бы не сомневаясь. Они убили мое дитя, они убили мою ЛЮБОВЬ, они поломали меня.

Где-то в зале сидел отец моего «принца». Он приходил ко мне в больницу. Можно было бы подумать, что он будет меня подкупать или грозить мне, чтобы я не доводила дело до суда. Я так в начале и подумала, и встопорщила ежовые иголки, но… Нет, он просил у меня прощения за своего отпрыска, оплатил мое лечение по высшему разряду и сказал, что, если бы он знал, то заставил бы сына жениться. От чего я в ужасе открестилась:

— Ни за что! После того, что он мне сказал, я не смогла бы с ним жить.

— Ну, значит, тогда я помог бы тебе растить внука.

— И вы не против того, что, скорее всего, у него будет реальный срок?

Мужчина красивый, так похожий на моего «принца», еще не старый, примерно лет сорока-сорока пяти, осунувшийся, посеревший от горя, от моего вопроса будто выцвел еще больше.

— Нет. Он должен заплатить за то, что сделал. Возможно, мне удастся помочь ему в заключении, возможно, мне удастся помочь ему после, но он должен платить по своим счетам. А я буду платить по своим. Это я его где-то упустил.

По правде говоря, я была потрясена. Не ожидала. Мне теперь было известно, как отмазывают мажоров. Родители трех других отморозков вели себя ожидаемо: грозили и подкупали. Как оказалось, от их давления меня спас этот убитый горем мужчина.

Он так явно страдал, что вызывал у меня жалость и… уважение. Он был человеком, совершившим ошибку, а не тварью, как его сын. Еще я подумала, что где-то там, по идее, должна быть мать, тоже принимавшая участие в воспитании, но вникать в их семейные неурядицы желания не было.

Когда им вынесли приговор, я не радовалась, только надеялась, что слухи об участи насильников в колонии правдивы, и там их порвут так же, как они рвали меня. Цивилизованным человеком, домашней девочкой я себя больше не чувствовала: ни капли толерантности. Я чувствовала себя измученным зверьком, готовым огрызаться… на весь мир.

Без ЛЮБВИ изменилось все: изменилась я, изменился мир вокруг меня.

После того, что со мной случилось, я осталась жива, но месяц пролежала в больнице. К счастью, без последствий для здоровья и внешности. Мне даже детородную функцию сохранили. Со шрамами на животе пришлось смириться.

К осени я почти полностью оправилась. Только еще долго ходила на свидания с психотерапевтом, которого мне посоветовал адвокат. Я не знаю, насколько хорош был этот психотерапевт, но другого я искать не стала. Наверное, он мне помог. Во всяком случае, он сам был мужчиной, и я перестала зябко передергивать плечами в присутствии других мужчин.

Я не стала брать академический отпуск, хотя секретарь деканата — сердобольная пожилая тетка — посоветовала взять академ и на третий курс идти с другим потоком. О том, что со мной случилось, в универе на моем потоке не знал только глухой и слепой, а таковых не было, на меня втихую показывали пальцем.