— Мы же договаривались насчет здания бывшего госпиталя, — зашипел ему в лицо подскочивший Марс, — какого хрена тут завод вылез?

Отшатнувшийся от него изгой мелко затряс головой, не отводя испуганного взгляда от сжавшихся кулаков командира.

— Это невозможно! Там много патрулей ходит, они не станут рисковать! Завод — самое то. Поверьте мне!

— Поверить тебе?! — голос Марса срывается от злости, — тебе, ублюдку?! Да ты…

— Отставить, — только приказ Эрика спас изгоя от перелома челюсти. Марса тоже можно было понять – тщательно выстроенный план теперь придется наскоро перекраивать. Подойдя вплотную к трясущемуся афракционеру, Эрик оглядел его тяжелым взглядом, от чего тот, казалось, стал еще меньше ростом, и спокойно констатировал:

— Если хоть что-то пойдет не так — я лично обещаю тебе очень долгую смерть.

Не могу больше смотреть на это жалкое подобие человека, поэтому выхожу на улицу, глубоко дыша свежим утренним воздухом.

— Облажаешься — и тебя пристрелю.

Вышедший почти сразу за мной Эрик, как всегда, немногословен. Складываю руки на груди и, не глядя на него, киваю, думаю о том, что, если облажаюсь, то, скорее всего, и стрелять-то будет некого.

Сильные руки обхватывают меня за плечи и прижимают к себе, своим спасительным теплом унимая нервную дрожь и озноб от сырого утра. Спиной ощущаю жар, исходящий от этого потрясающего мужчины, сходящего с ума от мысли о моем задании. Эрик резко выдыхает мне в волосы, от чего на макушке взвивается несколько локонов. Развернув, прижимает спиной к оштукатуренной белой стене, пачкая и без того уже не особо чистое платье. Взяв за подбородок, приподнимает голову и, накрыв губы своими губами, настойчиво целует, пытаясь проникнуть языком как можно глубже. В первый момент не отвечаю ему, поморщившись от пришедшей в голову неожиданной мысли — целует, как в последний раз. Но, быстро взяв себя в руки, обнимаю за шею и отдаюсь его властным, приказным поцелуям, каждый из которых, грубоватый, напористый, нетерпеливый, больше похож на наказание за непослушание.

— Я справлюсь, — упрямо повторяю ему, когда мужчина нехотя оторвался от моих губ, не отрывая потемневшего взгляда от моего лица.

— В канцелярии у меня торчать будешь, вечно! — шипит Эрик, еще сильнее сдавливая в удушающих своей заботой объятиях.

 — Не буду, — отвечаю ему, заглядывая в полные нежности и тревоги глаза, — ты ведь поверил в меня.

 — Мне не оставили выбора — ни ты, ни Макс. Но за саботаж будешь до хрипоты в горле на коленях стоять, — грубые слова, произнесенные его низким, вкрадчивым голосом вкупе с ласкающим взглядом помимо воли вызывают томный прилив в низу живота.

Эрик, будто прочитав мои мысли, хмыкает и отворачивается, привлеченный шумом выходящих из домика бойцов. Связисты, техники, штурмовой спецназ, командиры подразделений и несколько человек, одетых под изгоев — целый отряд прикрытия, готовый сколько нужно ждать своего часа, чтобы потом, сорвавшись с места, за секунды смести противника с лица земли. Моё спасение, моя единственная надежда в случае непредвиденной ситуации.

Голос Эрика тихий, но именно после всего одного слова весь сложный людской механизм приходит в движение.

— Начали!

И, кивая на дом с оставшейся в нем изгойской крысой, брезгливо кидает одному из спецназовцев:

— Как только Карми встретится с агентом — ублюдку пулю в лоб. Он больше не будет нужен.

 — А как же суд Искренности? Самый гуманный суд в мире? — усмехается тот.

Эрик, кивком головы оценив шутку, протягивает:

— Спишем на попытку сопротивления. В любом случае — в расход.

*

Старые разношенные башмаки, непонятно откуда принесенные и с чьей ноги снятые, уже давно натерли не привыкшие к такой отвратительной обуви ноги, а я все иду и иду по притихшему грязному району изгоев. По району бедноты, отчаяния, нечеловеческой усталости, безнадеги и уныния. Улицы сменяют друг друга, но создается ощущение, что я просто хожу по кругу, ведь за каждым новым поворотом меня ждут все те же полуразрушенные строения, груды мусора и помоев, разношерстные бараки, построенные из всех возможных материалов, и общая гнетущая атмосфера полнейшей безнадежности.

Я уже не раз бывала в этих районах, ведь первые месяцы после инициации любимое развлечение командиров – натаскивать пугливых новичков именно в этой части города. Но одно дело, когда идешь в боевом построении, имея при себе оружие и ощущая поддержку своих товарищей и командиров, и совсем другое – идти в полном одиночестве, безоружной, в нелепом грязном платье и растоптанных ботинках. Больше всего сейчас хочется пригнуться и рассмотреть местность в оптический прицел, но приходится принимать максимально беспечный вид и идти вперед, подавляя в себе все рефлексы, вбитые на подкорку мозга месяцами тренировок. А это, знаете ли, непростая задача – лениво плестись нога за ногу, каждую секунду ожидая удара по голове сзади.

Очередной поворот, и вот я выхожу к тому самому заброшенному заводу, обозначенному в нашем плане местом “Икс”. Через огромные проломы в кирпичном заборе, окружающим некогда внушительное пятиэтажное здание основного корпуса, видна стоянка, разбитый асфальт которой все еще местами испещрен полустертыми полосами, обозначающими места для автомобилей. Где-то там должны быть ящики с просроченными консервами, за которыми и прибежала на этот оглушающий тишиной пустырь молодая глупая изгойка. Наметив себе дыру в стене, через которую можно пролезть без опасности для жизни, успеваю сделать пару шагов, как краем глаза вижу метнувшуюся в мою сторону тень. Рывок, и вот рот мне уже закрывает грязная тряпка с отвратительно приторным запахом. По инерции делаю судорожный вздох, но, мгновенно почувствовав дурманящее действие какого-то едкого вещества, стараюсь задержать дыхание. Секунда, две, три, и я, в полном соответствии с ожиданиями неизвестного, аккуратно оседаю на землю.

Грязный пол грохочущей машины, неровная извилистая дорога, нестерпимый запах бензина и ничего не значащие обрывки фраз в салоне – дорога до мрачного подвала запомнилась только этим. А еще болью в связанных грубой веревкой запястьях. Полностью расписанное на бумаге задание казалось не простым, нет, но выполнимым, не страшнее и не опаснее всего, что я делала ранее. Но, как оказалось – только казалось. Ближайшие сутки показали мне все самые мерзкие и грязные стороны изгойских трущоб. Боль, насилие, страдание, смерть в самом что ни на есть концентрированном виде.

Как сказал когда-то Эрик: “Добро пожаловать в реальный мир, Дружелюбная. Он, конечно, дерьмовый, но ты втянешься”

====== Карми. Встреча. ======

.

— Бесстрашие гарантирует защиту внутри периметра всем без исключения.

Совсем молодая, испуганная девушка-изгой, назвавшаяся Эмбер, при этих словах усмехнулась, недоверчиво покачала головой и, что-то зло прошептав, отвернулась. Девушку можно понять — к Бесстрашным повсеместно относятся как к неизбежному злу, а уж изгоям нас любить и вовсе не за что. Но сердце колет острыми иглами жалости — совсем молодая, почти ребенок, и как ее только угораздило попасть сюда! Длинные распущенные волосы, упрямо вздернутый носик, по-детски припухлые щечки… Но ее глаза – глаза взрослого человека, пережившего лишения и страдания, узнавшего жизнь с самого ее неприглядного края. Ни в одной фракции у детей нет такого взгляда — полного страдания и скорби, но одновременно и жесткого, волевого, готового встречать все новые и новые трудности и ни на минуту не верящего, что лишениям когда-нибудь придет конец.

Отчаянный стон, раздавшийся в противоположном конце каморки заставляет вздрогнуть и меня — еще одна проснувшаяся девчонка в грязной рубашке вновь осознала, что все это – не сон, что суровая реальность не изменилась — она снова здесь, ждет своей участи. Бледное личико, спутанные волосы и затравленный взгляд — лишь местами порванная синяя юбка выдавала в ней Эрудитку. Похоже, ту самую, после пропажи которой Джанин поставила на уши все Бесстрашие. Кто она такая, интересно? Думаю, дочь какого-нибудь важного Умника.