Казачий Особый. Вахмистр.

Пролог

Кабинет помощника начальника штаба полка был просторен и залит светом. Есаул, мужчина уже не первой молодости, пытался, казалось, вместить свои непомерные амбиции в три десятка квадратных саженей помещения, однако тяжелые шкафы, доверху набитые бумагами, стесняли его неуемную натуру.

К тому же присутствие гостя принуждало есаула к изрядной сдержанности.

— Господин полковник, я ведь не единожды имел честь докладывать вам, что людей для ваших надобностей в моем распоряжении нет, — с нажимом, едва скрывая досаду, промолвил хозяин кабинета.

— Ты мне зубы-то не заговаривай, казачок, — усмехнулся командир пехотного полка. Его регулярные части несли бремя непрерывных сражений, в отличие от иррегулярных казачьих формирований, которые привлекались к службе на контрактной основе — на время кампании или установленный срок, после чего возвращались в свои станицы.

— А вы, господин полковник, мне своих «турецких» вопросов не задавайте, — парировал есаул. — Людей нет. Вон, в последней стычке с японцами третья стрелковая сотня почти в полном составе легла.

— Неужто от всей сотни лишь одни калеки остались? — хитро прищурился пехотинец. — Не поверю, чтобы не нашлось пары толковых офицеров да пары десятков лихих молодцов. А ежели я с инспекцией нагряну? Да строй ваш проверю? Это я так, по-дружески говорю, прежде чем телеграмму по начальству о нужде подавать. Ты поразмысли, походи по сотням, присмотрись. Ну не поверю я, что у казаков дисциплинированных нарушителей не сыщется. Всяко бывает: и выпьют лишнего, и подебоширят, и в самоволку сбегают. Сергей, мне полк укомплектовать надобно. Хоть из ваших, вольных, хоть откуда — вынь да положь.

— Послушайте, Мирон Палыч, — тяжко вздохнул казак. — Вы же сами, чай, толковых бойцов требуете. А ежели я вам олухов в подмогу пришлю, вы же с меня потом голову снимете. У меня и так людей — раз-два и обчелся.

— Вот и смекай, кого снарядить, я насчет смотра ни единого слова шутливо не обронил, — гость поднялся, взял фуражку, лежавшую поверх развернутой карты, и направился к выходу.

Есаул нахмурился, впившись взглядом в план расположения подразделений на местности. И без того изрядно потрепанный в боях с японцами полк должен был лишиться еще двух отделений, дабы прикрыть чьи-то огрехи и уберечь высокопоставленные погоны от немилости начальства.

На раздумья ушел час, и в итоге решение было принято по принципу «тридцать на семьдесят». Тридцать процентов годных к делу, семьдесят — отъявленных смутьянов. С нижними чинами всё было ясно: из остатков третьей сотни отобрать пятерых посмышлёнее, а остальных набрать из тех, кто более всего отличился дурным поведением. С офицерами же дело обстояло куда сложнее. И все, что мог предложить есаул своему давнему приятелю, — это одного вахмистра, единственного уцелевшего представителя командного состава той злосчастной сотни.

Глава 1

Третья стрелковая сотня изначально была укомплектована не в полном составе. Обычно сотня состоит из четырех-пяти взводов, в каждом — по три десятка шашек. Взвод возглавляется офицером, как правило, хорунжим, изредка сотником, и совсем уж нечасто — вахмистром. В отличие от пехотных «регуляров», казаки на фронт прибывали со своим снаряжением. Привозили собственную винтовку, казачью шашку, пику, коня. Прочее — по желанию и достатку. Ежели станица зажиточная или отправляет целый отряд, могли и пулемет на телеге привезти, а случалось — и орудие прикатывали. Иррегуляры, что с них взять! Но винтовки да шашки у всех имелись — сие есть святая обязанность.

Третья стрелковая лишь по штатному расписанию числилась простой стрелковой. По сути же — это был эскадрон, способный действовать в пешем строю. Использовались мы как мобильная сила, «подвижный кулак», что появлялся в прорехах фронта, дабы нанести неприятелю удар внезапный и болезненный. Казаки окопов не рыли и в глухой обороне не сиживали. Ежели нужда припрет — могли, конечно, встать в траншеи, но, как правило, лишь усиливали уже закрепившиеся части регулярной пехоты, да и то в виде временной меры, до подхода главных сил.

По штату эскадрона бойцов в нас было меньше, чем в сотне: всего восемьдесят девять душ при трех взводах. Два взвода под командованием хорунжих насчитывали по тридцать пять конников каждый. Третий, сводный, подчинялся сотнику Гусько. Под его началом было лишь семнадцать казаков, зато это были две полноценные пулеметные команды — гордость всей сотни, ведь у прочих имелся лишь один пулемет! Командовал сотней подъесаул Хворин, а его помощником состоял я — вахмистр Гриневич. Вахмистров в сотне числилось несколько, но я выделялся тем, что для меня сия кампания — уже четвертая. Годков мне было, пожалуй, поболе, чем иным сотникам. За опыт да за бывалость меня уважали, а потому никто из хорунжих поперек слова не молвил. Свое же слово я всегда делом подкреплял. Хозяйственные полномочия я и вовсе сдал вахмистру Рогинко: он тому только рад был — при кухне крутиться да банькой заведовать.

— Батька, — как-то допытывался у меня командир первого взвода хорунжий Саянский, — ты все в вахмистрах ходишь, а чего в офицеры не выходишь?

Парень был молодой, по-хорошему наглый, годившийся мне едва ли не в сыновья. Прибыл на свою первую войну, и благодаря знатному роду уже носил погоны хорунжего, на пехотный манер — подпоручика, успев перед тем окончить какое-то военное училище.

Я в ту пору уже расположился на поваленном древе, винтовочку свою перед боем чистил. А то, пока через всю страну ее вез — решил упаковать по-людски. Обильно жиром смазал да в ветошь обернул, чтоб не заржавела, а то с этими поездами чудными, с бесконечными пересадками, всякое случалось. Бывало, целые сутки на вокзале куковать приходилось, подчас под проливным дождем, а я ведь не барин какой, да и лишнего гроша тратить не хотелось. Все, что зарабатывал, на жизнь уходило, домой почти ничего не привозил. Да и было бы куда везти… Так что единственной моей заботой всегда были справная одежда да исправное оружие. Вот и сидел теперь, лишний жир вытирал, дабы затвор в самый ответственный момент не подвел, коли ворог решит налететь, пока мы на позиции выдвигаемся.

— А вы сами поразмыслите, ваше благородие, — усмехнулся я, намеренно сокращая привычное обращение. До его чинов мне было, что до японских «шагоходов»: вроде где-то там, за рекой, они и рыщут, но покуда на горло не наступят — и смотреть на них нечего. Тем более что хорунжий накинул простую казачью бекешу, погоны с которой предусмотрительно спорол.

И не зря накинул. Сказывают, у японцев, хоть и глаза у них узкие, зрение в темноте, что у кошек. Во второй сотне уж двух офицеров снайперы сняли: те встали на стременах, подняли людей в атаку — и первыми же полегли. Командир полка тогда живо приказал всем господам офицерам погоны поснимать да с простыми казаками сравняться, чтоб строй в атаке от неразберихи не рассыпался.

— Дык, вахмистрам и жалование кладут поменьше, — зачастил он, загибая пальцы и перечисляя армейские горести. — И обращение опять же. Вот ты — вахмистр, тебя всякий окликнуть горазд, а ко мне — исключительно по чину, с «благородием». Георгиями не сыпят, да и отношение со стороны штабных…

— Вот вы, ваше благородие, когда сюда прибыли? Уж неделю как? — я добродушно улыбнулся, глядя на этого наивного хорунжего с жалостью. — А как прибыли, чем занимались? Из бумаг не вылезали. Циферки свои перебирали, коней считали, патроны да винтовки учитывали, рапорты строчили. Всю неделю офицеры глаз не смыкали. А я приехал, рапортишко подал, что прибыл при коне и оружии, лошадь в коновязь — и на покой. Завтра же начну с сотней учения, слаживание проводить. А через недельку в дело пойдем, и сотню в бой поведу я. Так стоит ли мне так уж стремиться в офицеры?

— Чудной ты, — рассмеялся господин хорунжий, а мне ни капли не обидно. Все они такие: молодые, горячие, охочие до наград и славы. Тешат себя мыслью, что еще немного лиха хватить — и покроются Георгиевскими крестами с головы до ног.