Поторопился. Надо было б сперва у посыльного выспросить, кто внутри. Помимо Хворина в палатке собрался весь полковой штаб, со всеми заместителями да прочими господами офицерами. Человек сорок набилось — яблоку негде упасть. Мое появление осталось почти незамеченным, Хворин лишь рукой призывно махнул. Разве что начальник штаба с помощником глянули на меня волком. Впрочем, оно и понятно: поперек горла я им встаю уж которую кампанию. Они-то в штабе великие замыслы куют да стрелочки на картах рисуют, а я в реальности их схемы переиначиваю, людей да припасы берегу, врагу урон наношу. И выходит потом, что почести достаются не им за «правильные стрелки», а моим командирам — за верное разумение дела да удар в нужное время.

Минут пять еще рассаживались офицеры, шумели, бумаги перекладывали. Наконец, когда водворилась тишина, перед рядами поднялся седовласый полковник в пехотном мундире. Хмуро обведя всех присутствующих взором, он сухо прокашлялся и начал свою речь.

— Для тех, кто со мною не знаком: имею честь представиться — полковник Воронов Павел Павлович, командир Приморского драгунского полка. На вверенном нам участке именно я буду командовать сводной ударной колонной, — он подошел к карте, которую двое нижних чинов оперативно развернули на деревянном щите. — Главная цель нашего рейда — разрушение железной дороги и железнодорожных мостов на перегоне Ляоян — Ташичао — Дальний. Сие, в свою очередь, серьезно затруднит переброску осадной 3-й японской армии из-под Порт-Артура. Положение дел на фронте, признаться прямо, скверное. Неприятель хорошо вооружен, оснащен, а их разведка работает много искуснее нашей. Они наносят точечные удары и мгновенно растворяются на местности. Помимо нашей колонны будут действовать и другие. Командующий операцией, его превосходительство генерал-адъютант Мищенко Павел Иванович, стремится сохранить секретность всего замысла, а потому задачи наших «соседей» я доведу отдельно на совете старших офицеров.

Этот полковник пришелся мне по душе с первой минуты. Не было в нем ни тени той напускной драгунской спеси. Говорил кратко, по существу, четко определяя задачи вплоть до уровня командиров сотен и рот. И это кавалерист! Опытный, знающий офицер. А вот нашим штабным сие пришлось не по нраву. Мы с Хвориным держались спокойно, а вот командир второй сотни полез в перепалку. Начал доказывать, что его пушкари «в общем кулаке» с остальными не пойдут, а должны поддерживать исключительно его сотню, поскольку артиллеристы они казачьи, а не какие-нибудь пехотные или драгунские.

В итоге собрание превратилось в балаган, бряцание титулами и чинами. Благо, к тому моменту наша сотня задачу получила, и мы с подъесаулом поспешили организовать собственный внутренний совет, на котором присутствовали командиры взводов и их заместители.

— Значится так, братцы-казаки, — Хворин раскурил трубку. Склонившись над картой, он на мгновение задумался, после чего ткнул мундштуком в отметку населенного пункта. — Нашей сотне приказано провести конную доразведку по пути следования главных сил. Выдвигаемся ночью, разворачиваемся на данном рубеже. Гусько, твои расчеты — по флангам. Остальные — в центре, широкой цепью. Гриневич со своими ребятами скрытно подойдет к поселку, разведает обстановку, после чего сотня выдвигается и занимает пункт.

— А почему именно вахмистр идет? — возмутился Саянский. — Так-то и нас обучали…

— Вас-то обучали, а он через это всё хаживал, разницу чуешь? — холодно отрезал командир сотни. — Гриневич — пластун, хоть по лицу и не скажешь. И там, где вас учили, он, почитай, основы закладывал. К тому же зелен ты еще, чтобы в слепую разведку ходить. Всему свое время. А коли невтерпеж — передай командование взводом своему заму да сползай с вахмистром в дозор.

— Не желаю, — фыркнул хорунжий и недовольно поморщился, бросив на меня злой взгляд. Я лишь пожал плечами: кто я такой, чтобы спорить с подъесаулом? На том и порешили. Еще минут двадцать командир ставил задачи, которые меня уже касались мало: в позиционной свалке делать мне было нечего. Я уходил в разведку, где всякое решение принималось на мое усмотрение.

После собрания я все же подошел к Саянскому — просто, по-человечески поговорить. Чую нутром: затаил он обиду. Глупую, молодецкую, но обиду. А в настоящем бою такое к гибели привести может.

— Ваше благородие, — обратился я к нему, подходя с фляжкой. — Как-то неладно мы службу совместную начинаем. Может, по маленькой? За предстоящую кампанию да за успех нашего дела?

— Вахмистр, — строго произнес он. — Разве вас не наставляли, что нажираться перед делом — последнее дело?

— Ваше благородие, нажираться — это ежели я вам пару четвертей предложу, а я по крышечке, не более. Для сугреву, а то ночка нынче прохладная выдалась, — я постарался улыбнуться как можно добродушнее. То ли улыбка моя вышла располагающей, то ли желание промочить горло пересилило, но хорунжий согласно кивнул.

Мы отошли в сторонку и присели у небольшого костерка меж палаток, согнав с насиженного места парочку казачков, что следили за огнем. Те только рады были убраться с надоедливого поста — лихо подорвались с мест и поминай как звали. То ли вправду по нужде приспичило, то ли просто повод искали сбежать, зная, что пост в одиночку покидать не велено.

— Ну вот за что тебя так командир жалует? Чуть не в десны целует, — наконец произнес Саянский, когда мы ополовинили фляжку. Пили молча. Я не спешил наседать на него с расспросами, а он не торопился откровенничать.

— За опыт, — учтиво кивнул я, решив не бередить юношеское самолюбие. — Да и служили мы с ним прежде. В нашем ремесле как: либо умираешь молодым по глупости, либо живешь долго, благодаря науке. Вы вот, ваше благородие, наверняка офицер обученный, толковый. Вас учили окопы штурмовать, стрелки на картах рисовать, рапорты составлять…

— Да ни черта нас этому не учили! — отмахнулся хорунжий. — История, философия, математика, фехтование… Нет, военная наука тоже преподавалась, но я куда чаще решал уравнения да штудировал учебники по наукам мудреным, нежели постигал тактику. На балах танцевал. Разве что курс боевой магии был, вот это — дело интересное.

— Ну вот, вы хоть магии обучены, — рассмеялся я. — А я — простой казак. Ни заговоров не знаю, ни магические установки не запущу. Танцевать и то не умею. В бою я привык шашкой махать да из револьвера постреливать. А вы, поди, можете двигатель шагохода запустить или еще какую магическую штуку своей волшебой запитать.

— Ты просто не пробовал учиться, — возразил Саянский. — Магия-то в каждом человеке дремлет. Тут как с пением: нужна практика, но никогда не поздно начать, если есть хоть капля таланта…

— Посмотрите на меня, ваше благородие, — я лишь плечами пожал. — Мне тридцать пять годков. Магией не владею, жена ушла, детей нет. Батюшка с матушкой в глубокой провинции, и живы ли они — бог весть. Двадцать лет как: с войны да на войну. Служу по контрактам, по пять лет кряду. Война кончается — меня на пограничную стражу переводят. Так что зря вы на меня зуб точите. Я — просто ворчливый старик, которому только и остается, что воевать да молодых казачков учить, как в бою голову не сложить.

— Вот оно как, — тяжко произнес хорунжий. Он взял у меня фляжку и, не отрываясь, сделал добрый глоток, осушив ее на четверть. Поморщился, шумно выдохнул, глядя на огонь. — Ежели так рассуждать, то и правда — глупо было бы хмуриться. Однако же, я все одно не уразумею: чего ты в училище не пошел?

— Денег нема, — усмехнувшись, я забрал у него фляжку и плотно завернул крышку. — Это у вас, дворян, средства в достатке, хоть с пеленок под погоны становись. А я все до копейки в службу вкладываю. Казачат в кадетском корпусе поддерживаю, коней породистых закупаю. Сейчас вот на пулемет откладываю: вдруг в другой раз в сотню пулеметчиков не наберут? Так я свой привезу!

— Чудной ты, вахмистр, ох чудной! — рассмеялся Саянский, качая головой.

Долго мы еще с ним проговорили, пока смена не подошла. Казаки заняли наше место у костра, а я отправился на отдых. Перед ночным выходом требовалось хорошенько выспаться, чтобы в темноте глаза не слипались.