Тем Гарценштейн

Свято место

© Гарценштейн Т., текст, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Пролог

Свою первую встречу с Венцом Юстин Ренн помнил отменно. Это случилось через месяц после исчезновения Доры. Юстин в то время служил в Жандармерии и был на очень хорошем счету у начальства, слыл исполнительным и принципиальным настолько, что его имя использовали как заклинание против взяточников.

Почти два метра ростом, широкоплечий и поджарый, Юстин двигался всегда неторопливо. В любую погоду на его плечах была серая шинель, а на ногах – лакированные штиблеты. Доходившие до талии волосы он никогда не завязывал лентой, поэтому они всегда чуть развевались при ходьбе. Глава Жандармерии, граф Михаил (для близких – Мишель) Азаров, несколько раз пугал Юстина выговорами и наказанием за неуставной внешний вид, но тот лишь закрывал голубые, как незабудка, глаза и тихо вздыхал. Он прекрасно знал, что был одним из лучших. По правде говоря, вообще лучшим, и никто его ни за что не накажет.

Юстин конечно, ошибся, потому что его наказал лично бог, когда отнял Дору.

После он пил. Не до потери памяти, а так, немного: рюмку водки с утра, пока любимая супруга спит, – и на службу. Не пить было физически невозможно. Всюду была она – Дора, Дорушка, его дочь. Иногда шел по улице, и все расступались, смотрели снизу вверх, а он пытался вглядеться в каждое юное лицо. Все силился найти. Бывало, даже догонял кого-то похожего, оборачивал сильной рукой. Испуганный взгляд – нет, не Дора, снова не она.

В тот день Юстин выпил две рюмки перцовой водки, поэтому, когда на окраине города появился Венец, он сначала подумал, что сошел с ума. Его отправил лично Азаров – худой до торчащих ключиц, усатый генерал, который мечтал всю жизнь греть кресло в кабинете и никуда не высовываться. Юстин умылся, выпил ледяной воды из бочонка и догнал отправленный ранее отряд.

Людей на улицах почти не было, дороги оказались свободны. Конь, который порой и собак пугался, был спокоен, поэтому Юстин немного расслабился. А потом он услышал звук. Юстин облизнул губы и пришпорил коня. Звук был похож на скрежет металлической трубы, но только если эта труба величиной со старый дуб. По привычке Юстин ехал, смотря вниз, и поднял взгляд слишком поздно. Времени удивиться не хватило.

В метрах двадцати от него было нечто. Юстин уже читал отчеты от коллег из других городов, но никогда не видел Венца сам, а изображения не могли передать размах. Венец был огромен. Юстин попытался оценить размер на глаз: примерно десять метров в высоту и чуть больше в ширину. Два тонких гладких колеса, впаянных друг в друга, сохраняли покой.

Юстин поравнялся с остальными офицерами и невольно провел рукой по лицу, словно желая помолиться.

Жандармы отгоняли зевак, но люди, которым было любопытно посмотреть на Венец, не собирались уходить. Они упрямо приближались. Некоторые, вопреки уговорам, бросали в Венца мелкие камни, словно желая разбудить его. Юстин, вслушиваясь в скрежет, чувствовал легкое возбуждение, какое бывает у азартных игроков перед решающей партией. Он никогда не видел ничего подобного, и это на целое мгновение выкинуло из головы мысли о Доре.

Он задержал дыхание и сделал шаг вперед. Возле Венца пахло мокрой землей. Молоденький жандарм позвал его тоненьким от страха голосом, но Юстин только отмахнулся. Венец был огромен и прекрасен настолько, что завораживал. Крики людей стали тише, собственное дыхание было не слышно. Остался лишь скрежет. Юстин зачарованно протянул руку, чтобы коснуться Венца. Мимо него пролетел камень и с гулким звуком ударился о колесо. Что-то брызнуло на щеку, липкое и горячее. Юстин вытер лицо и посмотрел на свои пальцы: кровь. Удивленно он уставился на Венца, а потом додумался повернуть голову. В нескольких шагах от него лежал юноша, и вся его грудь была алой.

Юстин сцепил зубы и отступил, столкнувшись плечом с другим офицером. Он приказал всем идти назад и тащить с собой гражданских, если понадобится, силой.

Грудь юноши была словно раздроблена чем-то узким и длинным, как хлыст. Юстин не видел никакого оружия.

Венец был неподвижен все это время.

Невозможно найти в мире человека, способного объяснить природу Венца, и каждый описывал его по-своему. Для одних это было огромное колесо часового механизма, которое вращалось в метре над землей. Для других – глянцевый шар, в котором, как в зеркале, отражалось небо. Но ни первые, ни вторые сами никогда не видели ничего подобного. Вся публичная информация о Венце держалась на слухах, потому что те немногие, кому посчастливилось встретить Венца и выжить, никогда бы не смогли описать увиденное.

Его сиятельство граф Юстин Ренн в докладе сейму писал: «Существо, которое мы именуем Венцом, напоминает два металлических колеса, что соединены друг с другом. Со стороны кажется, что в этой конструкции нет ничего хитрого, если не считать огромного размера и идеально гладкой текстуры. Но как человек, который видел Венец, могу с уверенностью сообщить вам: он живой».

1. Эклектика

Сказочное имя Флориан звучало мягко. Буквы, как ягоды, хотелось сминать на языке.

Может, если бы мама назвала его Эрнестом или Николаем, все сложилось бы иначе: не-Флориан попал бы в забытый всеми приют, где детей так часто бьют розгами, что спины получаются в тоненькую полосочку – хоть прописи делай; выучился бы там, нашел бы работу на скотном дворе. А потом не-Флориан встретил бы хорошую девушку, женился бы, чтобы уже с ней прожить долгую, невыносимо монотонную жизнь, до краев заполненную ленью и скукой. А в конце, дойдя до той части, где жалеешь, что вообще родился и вырос таким жалким существом, не-Флориан умер бы, окруженный толпой шумной детворы.

Но так уж вышло, что Флориан родился именно Флорианом. Первые дни и даже годы жизни он походил на щенка, лупоглазого и упертого. Сидел в углу, что-то перебирал, иногда замирал и слушал, слушал, слушал. Мама тоже останавливалась и смотрела на него немигающим взором. Она никогда не спрашивала, что же он слушал, а Флориан не говорил.

Когда вырос и был уже таким, каким она, мать, и вообразить не могла, он, впервые взбираясь на громоздкого скакуна, как-то рефлекторно выдохнул: «Это лошади, мам, они совсем рядом с нами». Вот только она уже давно была мертва.

Были – конечно были! – ученики, готовые слушать его, разинув рты. Флориан всегда говорил негромко, порой монотонно, не пытаясь достучаться: кому надо – сами поймут, а с другими он и возиться не станет. И все жадно ловили каждое его слово, слушали, хлопали глазами, будто Флориан вот-вот сотворит филигранное волшебство.

Но никто не слушал его с таким немым восторгом, как мама, просто потому, что этот мелкий кучерявый мальчик – ее обожаемый сын. Слово какое тяжелое: сын. Она и не надеялась вовсе, а он, живой и здоровый, как-то из нее выродился и задышал.

Уже больная чахоткой и очень-очень усталая от несправедливой жизни, София сидела, подперев кулаком подбородок, и любовалась, как мальчишка медленно жует сухой кусок хлеба. Крошки падали на пол, и он, смущаясь, глядел на них. «Я потом уберу, мам». Она молчала. Не было сил говорить – оставалось только смотреть на бледное родное личико и вдыхать призрачный аромат скорой смерти.

У Флориана были круглые мягкие щечки, и он так смешно жевал, что София не удержалась и коснулась теплой кожи. Флориан остановился и посмотрел на мать. Ешь, ешь, милый, все хорошо. Она часто заморгала, и сын покрылся мутной рябью, будто она смотрела на него через тонкий слой воды.