— Я думала, что, может, кровь недостаточно очистилась, — Макс сверяется с бумагами, — но после двух подобных процедур любая кровь, по сути, станет почти идеальной. Дальше ей назначают варфарин для профилактики эмболии и прочего, а через какое-то время его антикоагулянтное действие просто пропадает, и печень идет почти в отказ.

— Вот тут, — Колфилд протягивает ей листок, — свертываемость крови повышена. Но никто не догадался сделать ей анализ на ломкость сосудов. Видимо, решили, что тромбофилия — одно из последствий наркотиков? Сразу же за этим... — еще листок, — ее кома становится еще глубже, если я правильно поняла, да и все здоровье в целом сильно ухудшается. — Макс маркером подчеркивает цифры. — После выхода из медицинской она впадает в естественную, даже не приходя в себя.

— И, вот оно, — студентка сверкает глазами, — «coma barbituricum», кома из-за приема барбитуратов, то, что написано в карте за октябрь. И мне стало интересно, что у нас усиливает действие снотворных и наркотических средств. Пока я искала в карте все последствия, обнаружила, что ей вводили нейролептики внутривенно. Зачем? Чтобы она вышла из героиновой зависимости? Допустим.

Хлоя тянется к следующей сигарете.

— И тогда я стала думать, что из всего того, что есть в карте, усиливает всю нашу систему и вызывает кому. Ответ оказался прост.

— Фенобарбитал, — выдыхает Хлоя. — Но откуда?.. Его было в крови меньше семи сотых процента.

— Да, но этот анализ сделан в октябре! Неудивительно, что никому не пришло в голову сделать еще один. — Макс прикусывает губу.

— Думаешь, кто-то намеренно пытается держать ее в коме? — Хлоя стряхивает пепел в ярко-зеленую пепельницу.

Колфилд, помедлив, кивает.

— Кто-то из тех, у кого есть доступ к ней, — произносит она, допивая остатки кофе. Хлоя жестом спрашивает: «Еще?», и Макс кивает. — Кто-то, кто не хочет, чтобы она очнулась.

— Назначу все анализы повторно. — Прайс трет переносицу. — И как я не заметила этого?..

— Я бы тоже не заметила, — отвечает Колфилд, — если бы не мое любопытство. И не Прескотт, который...

— Который? — Хлоя вновь включает кофемашину. — Который что?

— Который наркоман. — Макс поднимает на нее глаза. — Как думаете, он может знать о ней?

Сначала Прайс поджимает губы и качает головой: мол, исключено, в хоспис никого не пускают просто так, только по...

— По интернатуре. Он мог пройти туда, представившись интерном.

Макс вцепляется в керамику кружки, как в спасательный круг.

Нейтан связан с Рейчел, понимает она; но должна ли Хлоя узнать то, что знает Макс?..

Полуправда — тоже правда, верно?

— Я думаю, они связаны, — решается Макс. — Я уверена в этом. Иначе почему Прескотт так хочет остаться в этой больнице? Почему Прескотт так тянется оперировать? Он мог перевестись в Восточный Госпиталь, где условия куда лучше. Или просто купить практику — я слышала, он так уже делал. Но он пошел именно сюда.

— А ты не дура. — Хлоя усмехается.

— Еще бы, — фыркает студентка. — Доктор Прайс...

Пожалуйста, расскажите мне все сами.

— Макс, ты хочешь мне что-то сказать?

Слова вспарывают воздух подобно ее глазам — острые и ледяные, они пытаются вонзиться Макс под лопатки, туда, где уже начинает противно покалывать тупая ноющая боль недосказанной правды.

Макс умеет хранить секреты — она знает тайны многих, но молчит, как молчит и ее «Полароид», и ее «Кэнон», и пленочный «Никон», как молчат все те фотоаппараты, что разбил Прескотт в пылу ссор и перепалок. «Отдай мне их немедленно, мерзкая, паршивая...» Наверное, она будет видеть это в кошмарах — те кусочки зла на фотопленках, на старых, полузасвеченных снимках: вот Прескотт ширяется за общежитием, вот ходит по узкому бордюру с бутылкой виски, вот хватает за руки Кейт. Щелчок затвора — вспышка — кадр. Макс надеется, что со временем это уляжется в ней — но оно не укладывается, чужеродными мыслями наполняя и без того тяжелую голову.

— Прескотт угрожал мне, — говорит она Хлое, потому что думает, что поступает правильно. Потому что у нее больше нет другого выхода — на ней и так много вины за все поступки, обдуманные и нет. Иногда Макс кажется, что она синоним этого слова. — Я снимала его, думала, может, так удастся остановить этот бессмысленный поток всего, что он творит. Это были страшные фотографии. Я видела, как он протыкает себя шприцами, видела кружочки таблеток, видела, как он угрожал Кейт. Я пыталась сказать ему, что если он будет так себя показывать, то ему ничего не поможет.

Хлоя смотрит на нее: удивленные, широко распахнутые темные глаза, взъерошенные волосы и привычные сухие губы.

— Он ведь едва ли старше меня, — качает головой Колфилд, будто оправдываясь. — Я пыталась помочь.

— Помочь в чем? — уточняет Хлоя. — Спасти душу?

— Нет. — Макс вздыхает. — Я просто хотела, чтобы он отстал от меня. Я пыталась помочь не ему — самой себе.

— То есть шантажируя? Боже, Колфилд, ты не дура, ты идиотка. Думаешь, из-за шантажа он отстанет от тебя? — Прайс закатывает глаза.

— Я надеялась. — Макс обхватывает себя руками. — Я знаю. Я ошиблась.

— Ты не просто ошиблась. — Хлоя встает и нависает над ней, ладонями опираясь о стол. Хрупкая Макс скукоживается под ее гневным взглядом. — Колфилд, я не верю, что он просто так начал к тебе цепляться. Ты знаешь что-то, чего не знает никто. Верно? Расскажи мне.

Макс молчит; дыхание Хлои обжигает ее жженым кофе и отчего-то совсем не пугает; но жгучая спираль внутри живота начинает скручиваться еще сильнее, и она жалеет, что вообще открыла рот — ценные мгновения искренности утеряны. Поэтому Колфилд осторожно уворачивается от расставленных по обе стороны от нее рук и направляется в коридор.

— Мне нужно идти.

— Колфилд, стой. — Хлоя оказывается так близко, что Макс вжимается в ледяную стену лопатками. — Почему ты все это делаешь? Почему ты помогаешь мне?

— Вы не хотите знать ответ, — шепчет Макс.

Их взгляды встречаются: снова и снова, высекая искры. Колфилд не в силах отвести глаза, ей больше негде спрятаться и некуда убежать, а Хлоя просто не позволяет их зрительному контакту прерваться.

— Все же?

И она сдается.

Просто потому, что больше не хочет, больше не может держать это внутри.

Макс встает на носочки — почти на самые кончики пальцев ног, которые сразу же начинают зудеть, и прижимается к горячим сухим губам.

Все замирает.

Время в бутылке, так тщательно собираемое ею весь последний месяц, покрывается трещинами и падает, падает, падает вниз.

Растекаясь водой.

Утекая сквозь пальцы.

Каждая трещинка, впадинка, каждый иссушенный кусочек губ Хлои на минуту становится ее.

Прайс не отстраняется — просто терпеливо ждет, пока Макс насытится, наполнится, напьется этими долгими секундами. Хлоя наконец-то чувствует всю недосказанность, все свои подозрения и догадки в этом поцелуе. Мысль о Рейчел колет ее, кажется, куда-то под ребра, но Макс — мягкая, теплая Макс — пахнет горьким кофе с молоком и так доверчиво держит ладонь на щеке Хлои, что та не может сдвинуться с места.

Бутылка с крупицами мгновений внутри в последний раз отскакивает от пола и со звоном разбивается.

Времени больше не существует. А если бы существовало, то с каждой прошедшей секундой ледяная стена, выстроенная Хлоей, таяла бы все быстрее.

Прайс коротко и резко выдыхает через нос, словно проигрывает борьбу самой себе, а потом кладет руку на поясницу Макс. Но Колфилд, испугавшись, делает шаг назад.

— Пожалуйста, простите меня, — рвано всхлипывает студентка, выбегая из квартиры.

— Макс, подожди!

Чернильные цветы пеплом осыпаются к ее ногам.

Комментарий к

XIII

. Diabolus. *Перкоцет — парацетамол с оксикодоном.

*Налтрексон — блокатор опиатов.

СНАЧАЛА ВСЕ СМОТРИМ НА ОЧАРОВАТЕЛЬНУЮ ХЛОЮ ОТ MITA: https://ibb.co/gqJPR6